lutchique: (шива)
Две прописные истины, которые принесла последняя пара месяцев:
1. Самый главный мудак - это ты.
2. Если не драматизировать, то все проблемы рассосутся сами собой.
И так сразу все хорошо становится. Вернее, сразу видишь, что ты и не переставал быть счастливым, мир прекрасным, а главное не исчезло. 
lutchique: (у моря)
Кажется, должна уже быть осень, но лето, и даже когда как будто бы спадает жар, все еще палящее, знойное, длящееся. Кажется, его у всех полные карманы: песок этот, который ничем не вымыть из швов на одежде и изгибов тела, вода - солёная, пресная, цветущая, теплая, загар, во что бы то ни стало ложащийся на плечи, истончающийся быт, чтобы взор открывался чему-то новому, по-детски откровенному, яркому. Всеобщая захваченность летом, всех выбросило в него, как на берег, в награду за долгий путь. 
lutchique: (у моря)
А потом рутина сменилась чувством удивительной внутренней свободы. До вчерашнего вечера я не гуляла босиком по городу, всегда казалось это дешевым выпендрежем - "смотрите, какой я романтик" - а вчера просто очень хотелось наступать босиком в лужи, потому что прикосновение с прохладным, влажным асфальтом приятно, и не почему больше. На смену сценариев тоже пришло чувство удивительной внутренней свободы. В Нижнем не так много мест, поэтому раз примерно в два года кто-то обязательно ведет меня в "Буфет" - на мой взгляд, это просто дыра, ну ладно, "арт"-дыра, но люди его любят. И я смотрю, как завершается история, которую мне начали рассказывать впервые девять лет назад, вижу всем известного и мне доселе не встречавшегося Гусара, варящего кофе, - вокруг него ореол всеобщей ностальгии "буфет-уже-не-то-но-все-еще-есть-гусар"; он, кстати, сообщает, что мое настоящее имя Ингред, а кофе и правда вкусный; тут же, кстати, выясняется и его мирское имя - Слава. А мне очень смешно, от всего: от необходимости обуться перед входом, оттого, что миф развоплотился человеческим именем, от его витиеватой бессмыслицы, вообще оттого, что я опять в этом месте, наполненном чужими личными историями, которые вновь и вновь преподносятся как откровение, но боже мой, оттого, что молодой неслучившийся писатель читает мне вторую главу своего ненаписанного романа. На обратном пути по-хорошему смешно и весело, и в какой-то момент заканчиваются все мысли, все немножко кружится: ты мир и не мир, ты и не ты. И мне становится вдруг так хорошо, что я даже сомневаюсь, а не пьяна ли я. Вихрь замедляется, и я вспоминаю окружающие обстоятельства, до которых совсем нет дела: они все могли бы исчезнуть, и я б ничуть не пожалела. И на вопрос незадачливового писателя можно с легкостью ответить "Нет".

lutchique: (шива)
Присутствие лета почти незаметно, отдельные всполохи - провал.
Ежевика, перекинувшаяся к нам от соседей, проросшая средь крапивы прям за пчелиными ульями, исцарапанная рука.
Собака, отчаянно бьющая передними лапами по воде в попытках встать и пойти, собачий испуг, моя нелепая помощь, и синячина в полноги, на котором можно рисовать картинки.
Автомобильная свобода, и когда едешь за город, догнав пробку, чувствуешь, как потерял все очки, набранные при обгонах.
Четыре стены, книжка, неподвижность. История ангелов, демонов и индийский иммигрантов в Англии в "Сатанинских стихах" Рашди.
Вечерний французский, когда мы беспрестанно друг друга бесим, но продолжаем делать его вместе.
Домашние тапочки, символизирующие двойственность быта: его утешение и проклятье, когда их хочется скинуть, когда в полночь они не превращаются в выходные туфли, но на исходе дня приятно знать, что у тебя есть такие замечательные тапочки.
Из всех щелей ползущий экзистенциализм, чья глубина вся на поверхности.
По второму кругу "Mad Men", где красивая открытка, оказывается, вся пошла трещинами, из которых веет все тем же ужасом, и в мою реальность просачивается чужая драма.
Гроза в поле как самый прекрасный момент этого лета.
Все эти реальности как никогда не заканчивающиеся круги на воде.

P1019416.JPG
lutchique: (прятаться)
Вокруг с какой-то геометрической прогрессией растет количество жертв насилия, дискриминации, неудачных отношений, косых взглядов и непоправимо травмированных потенциальных клиентов психотерапевтов. И я понимаю, что жертвой чего-нибудь люди становятся, наверное, чаще, чем нам кажется; понимаю и то, что ситуации и люди очень индивидуальны и чью-то психику может расшатать даже самое незначительное недоразумение. Но мне претит та жертвенность, которая пронизывает все эти истории, абсолютная уверенность, перерастающая в общее неоспоримое правило, что кто бы ты ни был, если тебя один раз ударили или если в мире существуют мужчины, то ты жертва до конца своих дней, ты глубоко травмирован, но не осознаешь этого, иди к терапевту, но знай, что до конца ты никогда не оправишься. Но может быть, это хорошо, что я не осознаю себя жертвой? Если я сознаю причины и следствия произошедшего, то, может, этого достаточно? Может быть, если меня в детстве не избивали до потери пульса на ровном месте, а время от времени могли дать шлепка не со зла, а потому что по молодости не знали, что воспитывать можно не старыми приемами, то это не страшно на самом-то деле? Или вот феминистки. Я понимаю, когда Докинз пишет о каких-то диких историях в мусульманских странах, ну или когда тебя не приняли на работу, потому что ты женщина, - ну да, косяк. Хотя даже и тут я не понимаю, как это меня травмирует? Я это я, а кто не принял, мудак и будет кусать локти. Но я не согласна, что чье-то - на самом деле просто необразованное и глупое - отношение ко мне каким-то образом разрушает мою целостность. Отсюда ненавистное мне понятие - "обесценивание". Да, порой окружающие нас не ценят и пренебрегают нами, но разве это значит, что я действительно обесцениваюсь? Конечно же, нет. Я ни в коем случае не жертва обесценивания, просто кто-то другой не умеет меня ценить, но ему же и хуже.
Я вообще не жертва. Мне кажется, это отличный лозунг для всех обиженных не всерьез. Это не значит, что не бывает жутких ситуаций и что не бывает настоящих жертв. Это всего лишь значит, что понятие явлений, которые нас травмируют, не так общо и что если не вестись на провокацию этой политики жертвенности, то можно быть гораздо счастливее. Мы же все смеемся над чувствами верующих, ну так а в чем разница? И потом, любая проблема легко разрешается знанием, что люди - идиоты и не умеют думать, и борьба с чем угодно, мне кажется, была бы куда эффективнее с позиции образования, а не жертвы. Можете кинуть камень. 
lutchique: (прятаться)
Найти себя не значит натолкнуться среди других вещей на какую-то одну, особенную, которая называется «я сам». Найти себя значит, наоборот, увидеть, что у тебя, давно тебе известного как неотвязная ноша на собственных руках, нашлось свое собственное, уникальное и заветное место в мире, которому, наконец, можно отдать себя как беспокоившую неотвязную ношу и отныне, успокоившись в этом мире, забыть о себе. Найти себя как такого, который и уже был, и есть, и еще будет, но заслоненного до сих пор тобой, каким ты надеялся быть. Найти себя как раз невозможно среди окружающих вещей, где на первом плане всегда надоедливо выступаешь ты сам, давно обнаруженный и всегда слишком заметный. Найти себя можно только в мире. Мир всегда заранее уже существует. Но он захватывает только того, кто способен отдаться ему.
В.В. Бибихин. Мир.
lutchique: (прятаться)
Если вы видели трейлер этого ужаса, то вы заметили, что там все, что можно, содрано с людей икс ("тогда уж не икс, а ха"), и я не понимаю, нельзя что ли было оставить марвел марвелу? В Америке возникает концепт супермэна (и впоследствии супергероя) в связи с потребностью в создании мифологического фундамента под сразу новейшей историей страны. Комиксы - как один из источников мифа - последовательно рассказывают истории про то, как мы делали супероружие и внезапно все пошло не так. В то время как в России миф формировался совершенно иначе: из сказок был унаследован тип богатыря, воплощенного в каждом первом встречном добром молодце, и потом он, особенно с появлением послевоенной литературы, трансформируется в тип высоконравственного героического героя, которым может быть каждый, потому что за Родину и потому что вообще такова наша высоконравственная натура; это князь Андрей вместо Халка или там Капитана Америки. История про то, что не нужно создавать героя искусственно (идея, кстати, в целом довольно нелепая, мы помним, как высмеивал Фицджеральд новомодный термин "супермэн"), нужно просто его, истощенного и измученного, запихнуть в такие условия, когда у него не останется выбора, кроме как пожертвовать собой и сдохнуть. И мне кажется, что если уж так хочется снимать патриотическое кино, то делать это нужно в рамках веками формировавшегося национального мифа, а не пытаться присвоить себе чужой, потому что миф, помещенный в чужеродную ему почву, - это противоестественно.
lutchique: (лючик)
Мы говорим: у нас нет времени, мы заняты. Чем мы заняты? Разным. Но мы никогда не заняты новым, юным. Мы заняты всегда очередным. Нельзя сказать: «у меня нет времени, потому что я занят новым». Новым мы не занимаемся: новым мы бываем захвачены. И именно потому, что, занятые, мы не можем допустить для себя и до себя ничего нового, у нас и в нас нет времени. Время есть только там, где есть новое. «Мы заняты» — обманывающее выражение. На самом деле нас никто не захватил и ничто не захватило, заняли мы на самом деле и продолжаем занимать сами себя. Совсем другое начинается, когда мы по-настоящему захвачены. Захватить может только новое. Когда мы захвачены событием — а ничто другое нас не захватит, — мы никогда не говорим и нам не придет на ум сказать что у нас нет времени. У захваченного — увлеченного — как раз оказывается время. «У дня обнаруживается сотня карманов, если имеешь что вложить» (Ницше).
В.В. Бибихин
lutchique: (маска)

- Довольно кукситься! – бывало восклицала она. – Смотри на арлекинов!
– Каких арлекинов? Где?
– Да везде! Всюду вокруг. Деревья – арлекины, слова – арлекины. И ситуации, и задачки. Сложи любые две вещи – остроты, образы, – и вот тебе троица скоморохов! Давай же! Играй! Выдумывай мир! Твори реальность!

(с) В. Набоков. "Смотри на арлекинов"

lutchique: (universe)

В палатке спать, оказалось, круто. Просыпаешься (а спишь с головой торчащей наружу) - а над головой высокий резной зеленый купол, засыпаешь - в темно-синих прорезях звезды. Эту же синеву привезла россыпью по всем ногам: с мини-галактиками, туманностями и метеорами царапин.

lutchique: (universe)

Отказалась от попыток понять Хёга.
У его героев есть одна особенность - чувствовать мир, как он есть, и следовать этому чувству.
При этом есть ощущение возможности иллюзии этого чувства. И эта вот опасность, что привычный мир вот-вот развалится, а все, что ты понял, ни черта не понял.
Каспер Кроне прекрасен в своем умении чувствовать одновеременно печаль и радость, сохраняя мир пребывающим всегда в настоящем.
Ощущение возможности полноты - присутствия и мира.
И это единственное, чем бы я могла и хотела делиться, что бы могла подарить.

lutchique: (у моря)
Лежать на речном и думать, что если бы не было мыслей, то не было бы и всех этих эмоций, а лишь ощущение жаркого солнца, ветра с реки и отсутствия необходимостей.
lutchique: (прятаться)
«Опыт, если его взять в чистом виде, он же страшный. Теперь <в цивилизации> — опыт упорядоченный. А возьми опыт в чистом виде — это же будет ад».
(с) Бибихин цитирует Лосева.
lutchique: (universe)
Чтение Хитченса наполняет сердце суровой любовью к миру, глубокой признательностью к Хитченсу.
["Главной темоя является <...> биение любящего сердца, мука напряженной нежности, терзающая его..." Именно ради этих страниц был написан весь мир.]
Проявление политической и религиозной агрессии есть самый простой способ восприятия и разрушения мира: массовая бездумная и полужестокая разноголосица осуждения - лишь оборотная сторона медали. Публика, пришедшая поглазеть на эсхатологический спектакль, лишь спасает театр от банкротства.
"Все они суть лишь нелепые миражи, иллюзии <...> пока [мы] недолго находимся под чарами бытия", но никто не снимает заклятия - и это причиняет плохо уяснимую боль.
Но заклятия можно распутывать путем хладнокровного анализа и отказа покупать билет на спектакль. И Хитченсу это, кажется, удавалось.
lutchique: (человек-лимон)
На работу по-прежнему приходится ходить каждый день, разве что освободились воскресенья, и я тщательно слежу за тем, чтобы там не появилось никаких занятий. При том, что всего по одному занятию в день и вечером, все это все равно утомляет, к тому же эта нелепая разбивка дня! Учащиеся же к лету, кажется, совсем выдохлись, поэтому два часа глядят на меня унылыми, ничего не выражающими лицами, как будто из могилы, - очень вдохновляет.

Меж тем начала окольными путями подбираться к диссертации и под предлогом того, что в последних тезисах заикнулась о правилах преференции, начиталась опять статей по когнитивному литературоведению. Это область исследований - моя совершеннейшая любовь! В ряде работ Элен Спольски, например, упоминаются Ричард Докинз, Дениел Деннет и Оливер Сакс, а примеры - из Шекспира. То есть вот буквальное пособие "Как заставить девочку трепетать". На самом деле меня страшно подкупает связь гуманитарного знания с точными науками, а также взгляд на проблему с той точки зрения, что литература отражает наше мышление, но! на то, как мы воспринимаем и вообще почему можем или не можем что-то адекватно воспринять, нужно посмотреть с точки зрения того, как устроен наш мозг. Такая феноменология сознания в рамках различных лингвистических теорий, литературы и психофизиологии. Кроме того, это прекрасный - и доказательный! - ответ всем тем, кто считает, что в литературном тексте можно найти все, что угодно: конечно, под влиянием тех или иных факторов (от общего уровня развития до физического недуга, культурно-исторического фонового знания и прочее, прочее) ты можешь найти в тексте все, что угодно, но стоило бы знать, как и почему ты смог так подумать и понять, что есть более и менее адекватные интерпретации текста и твоя может быть бесконечно от него далека. Прекрасная борьба с повсеместно расплодившимся релятивизмом при плюс-минус относительности возможности существования конечного знания.

Кроме того, прочитала совершенно прекрасную книгу, написанную проф. Брайаном Коксом и его коллегой, - "Quantum Universe: what can happen does happen". Ложась спать в пять утра, неожиданно поняла, как процесс гипотетизирования и попытки интерпретации действительности может быть похож на "оргию квантовой интерфереции" и принцип неопределенности.


А, и да, очень хочется куда-нибудь уехать.
lutchique: (лючик)
А я вчера впервые увидела на небе большую медведицу - раньше мне это никогда не удавалось. 

Hitch

May. 26th, 2014 02:25 pm
lutchique: (universe)
Если бы написать эссе о Кристофере Хитченсе, то его можно было бы озаглавить "Если вы искали человека...". Но лучше не писать о нем никакого эссе - лучше встречаться с ним на дебатах или в его книгах.
...и говорит он поверх шума толпы, воя самолетов, свиста порой разрывающегося на осколки мира, - говорит настолько твердо и тихо, что не услышать уже было нельзя.

[Мемуары Хитченса - "Hitch-22"]
lutchique: (у моря)
You know what the best part of my day is? It's for about 10 seconds from when I pull up to the curb to when I get to your door. Because I think maybe I'll get up there and I'll knock on the door and you won't be there.
(c) Good Will Hunting

Все пытаюсь понять, куда же запропастилась эта легкость в принятии решений, и даже чтобы пойти одной гулять по городу нужно бы преодолеть некое внутреннее сопротивление и тошноту, хотя не то чтобы особенно хотелось кого-то видеть.
Кажется, здесь все придет к неизбежному концу.
Хочется встать и двинуться в путь, останавливает то, что - пока - приходится возвращаться: и вот это возвращение кажется изнурительным и делает весь путь бессмысленным и того не стоящим.
tumblr_mvq735uQ441sjc2neo1_500
lutchique: (женщина)
Вчерашний просмотр "Detachment" в очередной раз поставил вопрос о рафинированности выбираемого мной мира, и вроде не упрек, и не чувство вины, но снова стало неуютно. Все позапрошлое лето задавая и задавая вопрос, насколько это честно, насколько это по-предательски не встать с кем-то вровень в смерти, но всегда выбирать жизнь, даже и оставляя кого-то позади, смогла от него откреститься, потом - забыть. Но он снова встает и просит ответа. Я же в ответ не знаю не знаю не знаю. Упрек за выбор комфорта, упрек за выбор психического здоровья и равновесия, упрек, упрек, упрек. Я снисхожу до общения только с умными и не-мудаками, я хочу преподавать в университете, мне больше невыносимо восприятие мира навзрыд, я рада не знать многие вещи, хочу покоя. Я так и попала в эту ловушку позитивистского взгляда на вещи: если закрыть глаза, то плохое будто бы исчезает, тут главное помнить только о том, что хорошо, тогда все хорошо, тогда все хорошо, все хорошо.
А фильм же замечательно показывает до какой степени everything is fucked up, даже когда ты отворачиваешься, читаешь книгу, думаешь, что все хорошо. Ты не нужен этим детям, твоя литература им не нужна, тебе уже все это не нужно, но ты не проходишь мимо, они зачем-то хотят тебя слушать, но девочка все равно кончает жизнь самоубийством, ты безнадежно заебался и ни с чем не справляешься, мир продолжает во веки пребывать в этом своем fucked-up-состоянии.
Удивительно беспросветный фильм, наполненный бесконечными anguish and angst. Но хорошо, хорошо, больше не хочется соотнести себя с главным героем, ты научился выбирать здоровое, не ходить по краю. Ну разве что: "I don't have sense of humour.. I do... but in a tragic kind of way".
Так и тревожишься, растрачиваешь себя по мелочам, не в силах разорваться между работой, диссертацией, близкими, таким большим неизведанным миром и непрочитанными книгами, так и теряешься, умея все назвать неважным, бережешь спокойное состояние духа, разрываешься между знакомыми трагиками и деятелям, и сталкиваешься все чаще с этим чувством, что ты по-прежнему are not making any difference.

lutchique: (дерзость)
Я долго был занят чужими делами,
Я пел за ненакрытым столом.
Но кто сказал вам, что я пел с вами,
Что мы пели одно об одном?
Вы видели шаги по ступеням, но
Кто сказал вам, что я шел наверх?
Я просто ставил опыты о том, какая
Рыба быстрее всех.

Я не хочу говорить вам "нет",
Но поймете ли вы мое "да"?
Двери открыты, ограда тю-тю,
Но войдете ли вы сюда?
Я спросил у соседа: "Почему ты так глуп?" -
Он принял мои слезы за смех.
Он ни разу не раздумывал о том, какая
Рыба быстрее всех.

Вавилон - город как город,
Печалиться об этом не след.
Если ты идешь, то мы идем в одну сторону -
Другой стороны просто нет.
Ты выбежал на угол купить вина,
Ты вернулся, но вместо дома - стена.
Зайди ко мне, и мы подумаем вместе
О рыбе, что быстрее всех.

lutchique: (тонкая девочка)
А спросонья мозг шептал мне: "Пока ты не встанешь, мир не поймет, какой тип отношений ты пытаешься с ним установить".

IMG_20131027_092751

lutchique: (со спины)
Hello stranger, 
Can you tell us where you've been?
More importantly, 
How ever did you come to be here?
Though a stranger, 
You can rest here for a while.
But save your energy, 
Your journey here is far from over.


lutchique: (шутовство)
Не удержалась - назагибала уголков.
P1010473
___
Удержание в сейчас по мере чтения и прочтении подобно любви; или тем ночам, когда кажется, что между нами и в нас не остается ничего кроме рассудка, кроме способности и попытки логического суждения, кроме неустанных постановок вопроса, поисков ответа и истины; подобно наличию -- в этом сейчас -- собеседника.
___
Отказ от подчеркиваний и нарочитого запоминания, уход от просчитанных наперед разговоров и просьб объяснения, но поиск тех, что вынуждают к предельному вниманию и запрещают капитулировать в молчание, требуя смелости бытия на равных.
Мое я другому случайно, моя реплика не необходима и даже вопросом остается без ответа; другой, который мог бы, но не становится собеседником, слушает, но молчит. И остается говорить буквами и лишь о том, что в форме слов (а не представленное само по себе вне изложения) не может требовать ответа - переживании, эмоции, ощущении - о восприятии, где важно именно последнее и его рефлексия (о всяких как, почему и что), но не важно то, что было воспринято.
Правда, еще можно быть голосом тому, что само по себе не порождает звуковой волны, можно играть чуть лестную, почти "пророческую" роль, и тогда другой тебе подыграет, ведь здесь не требуется ответа.
Неизбывная тоска по собеседнику, единственная, отчаявшаяся просьба к миру: п о г о в о р и с о м н о й. 
lutchique: (прятаться)
Хороши только те книги, которым можно довериться. 
lutchique: (прятаться)
Книги как самые верные мужчинозаменители.
lutchique: (лючик)
В Нижнем тем временем небывалое затишье, вернее, обычное, но лишь теперь такое звонкое и такое ощутимое: весь город у ног, пустые улицы выходных, люди, растерянные в своих мыслях, солнце, чередующееся с дождем, будто они еще не определились, кому задержаться здесь на подольше,  passe, passe, passera, la dernière restera; город встречает рекой, будто у нас могло быть иное место встречи, на все эти мили вокруг ни одного человека, а ты как под оболочкой мыльного пузыря, и оттого каждый звук тише, и каждый цвет неоднозначнее; у нас на двоих одна книга, и тем город ко мне равнодушнее, тем молчаливее и тем больше ему нечего мне сказать; и хотя во мне все не так, мне крайне легко, и БГ звучит отдаленным упреком: "Легко ли тебе, светло ли тебе, и не скучно ли в этом тепле?"; и я не знаю.
lutchique: (прятаться)
Что тебе еще надо и что тебе еще делать, изучай мир от края до края и помни, что у него нет краев, стой перед бесконечными небесами и пойми, что ты стоял здесь всегда, найди себя от и у начала времен, пойми, что у круга нет точки отсчета, начни повторяться, сбейся с пути и слова, сбей колени, ладони в ссадинах, смотри в это небо и в эту землю, пойми, что у горизонта нет никаких границ, перечитай все эти книги и вспомни о самом важном, и когда иногда вы стоите бок о бок в схватке за этот мир и с, расскажи это главное, стань проводником тому, что светом разъедает тебя изнутри, заговори вслух, пусть тебя посчитают вздорной, скажи - пусть услышит, будь проводником и точкой опоры всему, что в этом нуждается; стой у края небес, у бескрайности земли, к плечу плечом и дыши глубже, чем тот, кого только вынесло на берег, и знай, что и нет ничего больше.

lutchique: (прятаться)
любовь больше [и вырастающая из] любви направленной. стремление к ней - как отчаянное стремление домой. я хочу домой.

пусть они берут все, что хотят, а я хочу к тебе, туда, где свет

Listen or download Аквариум Обещанный День for free on Prostopleer
lutchique: (лючик)
Личная ответственность.
Могу допустить существование людей, представителей этакого наивного сознания, которые не видят причинно-следственной связи между поступками и их последствиями, а оттого не знают, что одной из характеристик поступка является тот, кто его совершил, и что, вне зависимости от причин по которым, он несет за него ответственность; обладающий таким наивным сознанием не вменяет никому из окружающих и, соответственно, себе сопричастности происходящему, для него мир случается сам, будь то молния в небе или копье, отпущенное его рукой (тоже вполне автономной в таком случае) и попавшее в мамонта. Все остальные, наделенные более развитым сознанием, должны нести ответственность за совершаемые ими поступки. Причем не потому, что кто-то возлагает ее на них, не потому, что так установлено незаметными социальными механизмами, и не потому, что это соответствует некоторому ожиданию, а потому что это личный выбор - нести ответственность за то, что ты делаешь. Выбор, совершаемый не обществом, договоренностью или любым другим обидевшимся на тебя другим, но лично тобой, в каждом конкретном случае. Жизнь в принципе есть последовательность принимаемых тобой решений и делаемых тобой выборов, за которые потом всегда и с неизбежностью приходится расплачиваться, просто делать это нужно с широко раскрытыми глазами. Закрывающим глаза, отворачивающимся, лгущим себе и, имитируя наивность сознания, сознательно делающим выбор против признания не-автономности происходящего, я не вижу оправдания. Если ты не делаешь выбора в пользу этой ответственности, то зачем вообще ты живешь? Ведь если ты не признаешь себя неразрывно связанным с миром, активной частью его, способной влиять на него и живущих в нем, то получается, что для тебя ничто ничего не значит. То, что случилось само по себе и тем самым как бы (по)мимо нас, лишено нашей интимной к нему привязки: это событие могло быть, но точно так же его могло и не. Мир вообще приобретает смысл только в рамках нашей личной (само)определенности или, шире, в личной определенности себя через и для другого.

Свобода воли.
Человек совершает выбор и наделен свободой воли. Об условности оной можно говорить лишь при определенных обстоятельствах, детерминирующих нашу жизнь и с неизбежностью нас формирующих. Среда и гены - два фактора, влияющих на наше развитие. И чем более мы развиты, чем меньше в нас (психо-)физических отклонений, тем больше наша ответственность. В конечном счете я могу допустить условное отсутствие свободы воли - или крайне ограниченное ее проявление (возможность ее проявления) только в таких утрированных ситуациях, когда, например, человек с рождения воспитывается в рамках какой-то одной морали, лишен адекватного контакта с внешним миром и доступа к посторонней или дополнительной информации, отчего не развивается его способность мыслить, а суждения примитивны и базируются на одних и тех же простых, ежедневно внушаемых ему предпосылках, - такой человек действительно будет лишен свободы воли, потому что он даже не будет знать, что на каждый тезис есть свой антитезис, и потому поступать он будет только в соответствии с той моралью, которую в него вложили, и если она, например, заключалась в том, чтобы убить всех неверных, при первом же столкновении с миром он так и поступит. Вполне очевидно, что неспособность осмыслить содеянное некоторым образом снимает с него ответственность - в сущности он никогда не мог сделать свой выбор. Но чем больше информации и знания, чем развитие сознание и мышление, тем неоспоримее наличие в человеке свободы воли и тем выше его ответственность. "With great power comes great responsibility".

Прощение.
Не нужно извиняться за то, что ты еще не сделал, - нужно не делать. Не простить постфактум невозможно (хотя прощение - это тоже выбор), что подразумевает "я всегда прощу тебя" (но я рассчитываю, что мне не придется), но простить заранее невозможно в сути своей.

Зачем.
Невозможно позаботиться обо всех на свете, и в первую очередь приходится заботиться о себе (чтобы никому не пришлось). Но в конечном счете, ни одно из моих действий не имело бы смысла, если бы все это не было ради кого-то.
(В таком контексте, жажда познания отчасти крайне эгоистична, с другой стороны, помогает видеть мир таким, как он есть, что важно.)
lutchique: (universe)
"So, I'm trying to accept invintations to things, say "Hi" to the world", -
И больше никакого Орасио. Потому что Орасио пытается дойти до "Неба", потеряв по дороге камушек, а потом возвращается домой с душой, вывернутой наизнанку. Потом его рвет морем и бесконечным туманом, рассветами, моросью, кусочком преступления, ночью; Орасио заходит в тупик. Из тупика нет выхода, одного кроме, как раз к "Небу", хоть и без камушка.

И больше ни жеста взахлеб, ни слова, обнаженного до самой его тишины, и никакого рождения, равного смерти.

И сколько ни было бы в нас ошибок, - это нормально. И даже самые грустные вечера в нашей жизни, и даже самые, самые глубокие старые раны. Мы принимаем приглашение мира, и этот мир очень просто любить. Все хорошо. Так неизбывно и неизбежно, со всем, что нам дано.

И за "Liberal Arts" огромное спасибо Андрею.
lutchique: (тонкая девочка)
Все, что я пел, - упражнения в любви
Того, у кого за спиной всегда был дом


fran recacha
lutchique: (прятаться)
Проспав шестнадцать часов кряду, лихорадочно ощупываешь мир вокруг себя, не рухнул ли..
lutchique: (тонкая девочка)


Я буду смеяться до тех пор пока
Не взорвётся моя голова
Я буду смеяться пока голова не взорвётся
Я буду смеяться до тех пор пока
Не взорвётся моя голова
На океаны и острова


Возьми себя в руки, дочь самурая
Возьми себя в руки
От края до края становятся тихими звуки
lutchique: (женщина)
   Рядом со мной в автобусе военный юрист из Москвы, и я не знаю, как его зовут. Он мило улыбается и называет меня отчаянной, сорвавшейся во Владивосток в одиночку. А они с другом путешестуют и едут в поход в Находку, организованные.
   Только выйдя из автобуса, я вдруг не знаю, куда податься, то есть в Находке-то всего одна улица, но ведь что-то еще? Смутно припоминаю Портовую улицу и спрашиваю, как туда пройти, но по пути сворачиваю за рельсами - к речке. Поднявшись же на сопку по Находкинскому проспекту, тянущемуся через весь город, здороваюсь с Лениным, который везде одинаков, беру кофе с собой и спускаюсь по Портовой улице, но к самому порту не пройти, там товарные составы, горы угля и подъемные краны, смотрю на порт исподтишка и вдруг чувствую себя покинутой. Пробую сворачивать в улочки, но ничего не получается, от безысходности обращаюсь к навигатору, но и он меня бросает - на чистом белом листе ставит одинокий крестик "Вы здесь". В Находке порты, бухты, памятники, а я не знаю, куда идти.
   Возвращаюсь к автовокзалу, перехожу рельсы, обхожу составы, - море. По череде камней пробираюсь к самому дальнему и высокому, сажусь и смотрю на порт - издалека, но зато прямо, открыто, не прячась. Корабли, туман, холмы. 
   Люди купаются. Один спрашивает, что я фотографирую и удивляется моей смелости - одной и в Приморье. Его зовут Саша, он не интересен, но и не мешает. Рассказывает о Находке и том, что нужно в ней посмотреть. Но я уже не успею. И все же до автобуса еще три часа, спрашиваю, куда тут можно недалеко сходить. Говорит: "А давай мы покажем!" и знакомит с друзьями - Леной и Сашей. Уже полчаса как идет дождь взамен привычной мороси. Мы идем по тропинке в травах выше меня ростом, нам лень обходить состав, и мы пролазим под ним. Они ведут меня на набережную реки к статуям аистов, показывают на Лебединую сопку, где Скорбящая Мать (после Костя говорит, что она Ожидающая, но мы так и не возвращаемся к этому "спору").
   В этот день людей получается больше, чем Находки. Мы стоим или сидим под каким-то навесом, они втроем пьют пиво и курят, я же даю им прикурить от своей зажигалки-бабочки (ибо свои они утопили) и выслушиваю их истории. Первый Саша не говорит о себе, все больше спрашивает, но одно и то же, повторяет слова "Умат!" и "Огонь!". Они все работают в одном месте, Саша (второй) вот строит. Лене тридцать три и Сашам по тридцать пять, или около того, они знакомы вот уже десять лет. Саша худой, щетинистый, не очень высокий, говорит почти взахлеб и о разном, смотрит в глаза и все его истории принадлежат в этот момент мне. Это, кажется, обижает первого Сашу, ведь это он познакомил меня со своими друзьями. Когда Лена говорит, то смотрит все больше в сторону и почти отрешенно. Она во вторник развелась и у нее двое детей, младший - сын Герочка - ходит в садик. Они все пришли сюда рассказать свои истории, вероятно, друг другу, вероятно, не в первй раз, но только я могу понять ее теперь - но не пожалеть и ничего изменить. Только первый Саша ничего не говорит, он смотрит на женщину с подбитым глазом, за стакан пива показывающую "стриптиз" сидящим здесь же "чуркам". Он громко смеется, как и они. Саша стоит к женщине спиной, я смотрю прямо на Лену, в ее глазах непередаваемая мука: она просит, почти молит, но непонятно кого, прекратить все это, первый Саша истошно смеется. Я говорю Лене: "Они просто не были женщиной", и у нас завязывается спор, что человек, упав, должен встать и идти, а не падать еще ниже, но что и не нужно втаптывать упавшего в грязь, даже если ты не протягиваешь ему руку помощи. Саша говорит, что руки есть, голова есть и всегда можно выжить, помыться в море, а в крайнем случае украcть и сесть в тюрьму, где ты одет и накормлен. Ему стыдно, что он тоже мог бы смеяться над этой женщиной, и он ни за что не обернется. Первый Саша упрямо и обиженно твердит, что он все равно будет издеваться. На самом деле эти трое бесконечно привязаны друг к другу, а я должна бы быть далека от них со своей литературой, но я здесь с ними. К нам подходит один из смеявшихся - оправдаться. Саша готов послать или даже ударить его, но тот говорит, что прошел Афган, и вот Саша его уже обнимает - он служил три года в Чечне. Лена и другой Саша уверяют меня, что он умудрился вернуться оттуда нормальным, почти. Он один воспитывает сына и по-прежнему дарит все свои истории мне. Он груб и резок, твердит, что человек не должен падать, и вдруг говорит о природе - о Рицце, камнях, "будто вытаченных нерукотворно", памятнике Скорбящей Матери - и весь меняется - трогательно открытый, делящийся своим миром, своим ценным - как будто "счастья для всех даром" - так улыбается.
   В шесть часов мы провожаем меня на автовокзал, до которого доходим почему-то только мы вдвоем. У меня есть номера телефонов обоих Саш: "Приезжай еще и мы тебя везде свозим", я киваю, улыбаюсь и вряд ли собираюсь звонить. "Ну тебя ведь там встретят с автобуса? Да? Ну, хорошо, но ты позвони, что доехала", обнимает, уходит.
   Мне кажется, что мне должны были быть чужими все эти люди, но их истории теперь мои.
   Находка остается за автобусным окном грустной и как будто безысходной. Мне хочется сказать о каком-то надломе в этих людях, но я даже не знаю, есть ли он, я не могу их ни пожалеть, ни принять, а просто в какой-то момент оказаться среди них и быть им равной.

Вл-к

Aug. 25th, 2012 12:29 pm
lutchique: (лючик)
Мне не хочется говорить о том, как замыкаются круги, хотя они замыкаются, они сходятся и расходятся, и складывают новый - извечный - миф из старых, обрывочных, это парижский сигаретный дым, выдыхаемый аргентинскими ребятами, очертания в котором уже почти не различимы, - и кстати, да, больше всего я здесь цитирую Кортасара - это все то, что я когда-то знала, ожидая нежданного, и то, чего никогда не ждала, не знала, город does not meet my expectations, потому что никаких ожидайний нет в принципе, потому что реальность - и магия - (и черт же возьми, как давно я не пользовалась этим термином) - не должна вписываться ни в какую из литературных схем, и очень закономерно, вслушиваясь в ночные писательские разговоры, в те, от которых полусознательно когда-то отвыкла, я понимаю, что мои страдания от того, что нет у меня "Крокодильей улицы" на английском, беспочвенны и неоправданы, потому что ты просто берешь и читаешь Фоера - если это только хорошая книга, ты берешь и читаешь ее, даже если она и требует себе определенного концепированного читателя, -- если она хороша, тебе удастся ее прочитать, и также с реальностью - она просто здесь есть, а все твои - мои - рассуждения в тетрадь и выстраивания литературной схемы идут лесом. И в какой-то момент я перестаю записывать хоть что-то, потому что чувство охуенности происходящего перестает вмещаться в слова, во всяком случае в те, что я могу предложить. И это странное чувство переполняющей немоты, когда дочитав книгу, ты и не знаешь, что же сказать (и совершенно неслучаен разговор в последний день о безотносительном, безоценочном восприятии книг), и оглядываясь каждую секунду - я вижу полноту и законченность открытого финала происходящего, как бывает от хороших книг. Каждая деталь, каждое событие случается в четко заданный момент, в единственно возможный, своды этого храма сделаны так, что стыка тебе никогда не заметить, как бывает только в хорошем романе; когда ты оглядываешься вокруг - ты видишь законченную историю, и дело не в том, как ты воспринимаешь происходящее, а в том, как оно является тебе; и эти удивительные люди - которые мне почему-то раньше казались существующими лишь в книгах и фильмах, в дивных - но не постижимых эмпирически - историях, а они здесь есть, самые настоящие, и дело не только в географии. А самое прекрасное, что эти люди ни во что не играют (и в этом вообще одно из самых замечательных отличий Вл-ка от хотя бы нижегородской богемы и "интеллигенции"), и здесь нельзя себя почувствовать излишним "со своей литературой"  или без нее, здесь люди настолько - мм - человечны, что это-то и важнее всего остального, и каждый с уважением относится ко всему сопуствующему, и это (для человека и для художественного произведения) оказывается главным критерием - "А вот это Сеня бы не оценил". И дело, конечно, не в том, что этот город (и эти люди) меня ждал или любил, потому что не любил и не ждал, но "на самом деле мне сейчас похер, кому это все рассказывать, поэтому я рассказываю это тебе". И в последний день я чувствую, что умру, если не куплю себе сейчас же Кортасара - это сборник "Вне времени" - и каждый рассказ попадает в точку. 
Весь последний (почти) год все говорит мне лишь о том, что не нужно пытаться спланировать жизнь, оно само все случится так, как случится, и я не знаю, вернусь ли когда-нибудь туда, и стоит ли это того, но я помню все эти улочки и дворики, и мне хочется зайти туда еще раз - как в редко случающиеся, но очень милые, старые гости. 
lutchique: (лючик)
Поездка во Владивосток получилась не детской мечтой, не романом с портовым городом, не цитатой о кораблях, но получилась черт знает чем, чужой историей, множеством чужих историй, мне передаренных, перепроданных, выброшенных за тем, что нести их стало так тяжело, но я же чужое всегда подбираю, и в чужих квартирах ищу приюта, и в чужих проулках ищу покоя, но нахожу истории, не сказочные, грустные, приключенческие, рок-н-ролльные, о чем-то упущенном или избыточном, и у меня уже не остается сил никаких справиться с ними, ни вместить в себя мир весь, ни отказать ему в этом не могу, и этот город отчетливо проговаривает, ты есть то, что есть, и ты будешь жалеть их, любить, страдать и оказываться в чужих квартирах, и даже поступая аккуратно и осторожно, найдешь себя у края, у того окна, из которого, заигравшись, но что-то там, то старая история, нужно подойти лишь и снять с окна, за секунду до, этот город, ровно как и мужины в нем, не знает слова нет, ему все равно что ты думаешь и чего ты хочешь, этот город насилует меня, заполняя собой до краев, и через край, и не отпускает уже более, беги не беги, ты навсегда остаешься там, где у пространства и времени нет границ и конца, где сутки длиннее и солнце ярче, где в тумане останавливается время и шумит море. Я не умею прощаться и расставаться не умею тоже, лишь уезжать чуточку проще, чем провожать.
Мне тяжело и больно, и очень грустно. И во всем этом есть что-то очень неправильное, но что я не могу изъять из себя и что вот-вот приведет меня к чему-то неотвратимому и страшному. Мне страшно. Но любовь идет горлом, и всех кого - тех да.

P.S. И на самом деле я буду очень скучать.
lutchique: (лючик)
"Love is the passionate search for a truth other than your own; and once you feel it, honestly and completely, love is forever. Every act of love, every moment of the heart reaching out, is a part of the universal good: it's a part of God, or what we call God, and it can never die".

"I'd always thought that fate was something unchangeable: fixed for every one of us at birth, and as constant as the circuit of the stars. But I suddenly realised that life is stranger and more beautiful than that. The truth is that, no matter what kind of game you find yourself in, no matter how good or bad the luck, you can change your life completely with a single thought or a single act of love".


Важно не просто прочитать любую из священных книг и понять, и даже принять, их правду, но уметь правильно пересказать ее, всей жизнью своей пересказать, покуда жизнь многограннее и сложнее каждой прописной истины, но и нет ничего проще ее.
И есть в этой книге, столь недоступное (почти) всей европейской, американской и уж тем более русской литературе, ощущение, что наша вина и наша ответственность выносимы, it is not unbearable, и судьбу, даже ту, в которой мы сами кругом виноваты, можно изменить. И как из вины рождается любовь*, так рождается она из страданий, и также они из нее, и лишь приятие обоих делает нас неотъемлемой частью мира. И нет ничего проще и честнее сухих и неотводимых глаз, в которых "плачет океан".



Движение к любви сквозь хаос и разрушение; мир рассыпается и строится по этим законам, снова и снова, падая и возвышаясь.

__
*"От безмерной обиды рождает злоба, от безмерной вины рождается любовь", - Н. Бердяев
lutchique: (дерзость)
Фицджеральд, вслед за Гертрудой Стайн, указывал на пустоту термина "супермен", который между тем вполне закономерно возник на почве американской мечты, заменив собой пространное "мужчина, который может всего добиться, которому все по плечу, который непременно будет счастлив, у которого всё-всё-всё получится", ну и потом, выходя уже за пределы "века джаза", сказывалась потребность в новом мифе и эпическом герое, который совершит не один подвиг и спасет мир не от одного катаклизма, который был бы честным, справедливым, красивым, достойным, который признавал бы свои ошибки и мог их исправить, который был бы лучшим. А мы с такой радостью покупаемся на образ американского супермена в трусах поверх штанов хотя бы потому, что он наш современник, что он существует здесь и сейчас и здесь и сейчас не позволяет случиться третьей мировой войне, ведь Роланд, Беовульф, Арджуна и Илья Муромец давным-давно умерли, на них больше не приходится рассчитывать, а человечество не любит оставаться без присмотра; и если до Бога чертовски далеко и его никто никогда не видел, то супергероем может оказаться любой ботаник-сосед, любой ничем не примечательный очкарик. И это особое удовольствие - смотреть экранизации комиксов и на секундочку притворяться, что ты сопричастен этим красивым, интереснейшим людям, хотя ты знаешь, что тебе никогдашеньки не стать таким увлеченным и гениальным ученым, как Тони Старк, таким добрым и всем помогающим, как Чарльз Ксавье, или таким крутым парнем, как Логан, никогда-никогда, но пока идет фильм, ты вроде как где-то неподалеку от них и тебе вроде как тоже все по плечу. 
lutchique: (женщина)
Примечание 1: состояние неприсутствия.
Социальные условности - или вообще любые условности взаимоотношений с людьми - есть ситуации неискренние, ненастоящие, фальшивые; это выдуманный конструкт, в котором каждый элемент занимает отведенную ему позицию и поступает так, как должен, чтобы остаться внутри него, чтобы случилась реакция, заранее известная реакция с заранее известным результатом; сама личность в этой реакции не участвует, и, когда она смотрит на происходящее со стороны, ее тошнит. Впрочем, есть счастливчики - которые находятся внутри и не видят ничего.
Так вот я умею не присутствовать и делать так, чтобы всем было хорошо; то есть мастерски вру и отлично сочувствую, создаю видимость покоя и комфорта; перестать быть частью практически невозможно, ибо сказать правду - значит не быть услышанным. 
И я устала.
Все главы дописаны. Все слова досказаны. Все точки поставлены. Я их теперь ставлю.
Давайте, друзья мои, о вас есть кому еще позаботиться.  

Примечание 2.
У человека есть право на саможалость, на признание вслух своей неудачи, своей печали, своего горя, это его способ утвердить себя в мире, принять свое наравне с чужим - то есть начать существовать, поскольку всё есть только через принятие оного, и только так возможна какая-то полнота. Полнота болезненная и зачастую надрывная, требующая огромных усилий, но только такая полнота и может быть комфортной, лишенной чувства муки, неудовлетворенности, тошноты, стыда и страха. Тогда любая ноша становится посильной, потому что по-другому не может быть, потому что на другое у тебя нет права. Каждый шаг есть болезненное пробуждение, вплоть до того момента, когда ты  наконец пробудишься в смерти. Эти выборы, шаги и решения равнозначны. И единственное, что нельзя простить человеку, - это слабость: нежелание просыпаться, когда смерть становится желанным непробуждением.  

Примечание 3.
Ненавижу реплики без ответа. Ибо они бессмысленны.

lutchique: (лючик)
Покровка мне никогда не нравилась, но теперь, когда лето и солнышко, можно приземлиться на любой бордюрчик и послушать хорошую музыку,  поглазеть на людей. На Драме чудесно играют перуанцы, как их называет тут же обнаружившийся писатель. Еще говорит, что популярный - его показывали по телевизору, - и когда-то у него было все: семья, работа и "бэха", а потом все рухнуло и теперь ему охуенно, это жизнь, ему негде ночевать, он ездит стопом и напишет об этом книгу. Я прошу его рассказать какую-нибудь историю, но он через слово "становится сентиментальным" и надевает солнечные очки, он не расскажет мне ничего, потому что напишет книгу, и его показывали по телевизору, а еще жизнь - хорошая штука, и его каждый рад угостить сигареткой. Допивая свое пиво, он становится все скучнее, все больше плутает в своих трех словах. Потом приходит его друг-фотограф и говорит, что они хотят снять фильм и им нужен сценарист, ты вот, спрашивает, не сценарист случайно? А фильм о чем, говорю - Артхаус. - Ну заебись. - Мы хотим психоанализ в массы и называется он "Убиться красиво". - Я сыграю там роль, говорит писатель. - Отшучиваюсь Яломом. - Ну что с тобой говорить, когда ты не сценарист! А потом добавляет: тебе же скучно жить, ты чем занимаешься. - Читаю, говорю. - Что, этим занимаешься?! И очень злиться. Тут писатель, правда, за меня вступается, потому что он же тоже с филфака. И еще благодаря телевизору его тут каждая собака знает. Но я же не собака.
Они уходят, а женщины-полицейские прогоняют музыкантов. - Вот там ведь играют на гитаре. - Но так то русские, а вы иностранцы. Какая-то бабушка долго с ними спорит, мол, вот была хорошая музыка, всем нравилась, а вы вот пришли и все испортили. И я очень долго слушаю, как и какой протокол будут оформлять, какой штраф нужно будет заплатить музыкантам, и как бы так все это провернуть. 
Потом ищу другие бордюры, склоны, откосы, скамейки, теряю браслет свой с мишками, встречаю знакомых, которые на счастье меня не замечают. Этот город становится слишком тесным. Здесь слишком много поэтов, писателей, музыкантов, фотографов и знакомых лиц.
Улицы выгоняют меня из себя, и я еду домой по пробкам. 
lutchique: (un jour)
катарсис это же тоже постижение мира "не в настроении"

здесь нет ничего, за что можно было бы зацепиться




lutchique: (un jour)
Теперь я пытаюсь читать Бибихина и даже не держу карандаш в руке, в полной неспособности отмечать главное, превращать сказанное в схему, в план ответа, в умело сделанный конспект. В моем Канте («Критике чистого разума») есть замечательные карандашные пометки, по которым его можно пересказать, не наврав, и получить пять на экзамене. Но что мне толку от этих подчеркиваний, скобочек, галочек, знаков вопроса и восклицания, вспомнившихся к слову цитат, когда у меня есть свой Кант, с которым я могу играть и спорить, которому могу задавать вопросы, к чьему одному слову могу прицепиться и которого не знает никто другой, это не общепризнанный Кант, не Кант из википедии и совсем не тот, каким он сам себя видел. В моем (личном, интимно близком) Платоне самыми важными оказываются последние слова Сократа, а популярный Платон – это миф о пещере. Больше всего я люблю Бахтина за личную ответственность автора, а Флоренского за описание ракурсов изображения человека и его антиномии, Аристотеля – за узнавание, Бердяева – за слова о вине и обиде, Кортасара – за Париж и трамваи, Сартра – за кофейни и ожившие трамвайные кресла, Камю – за исчезнувших кошек, Фоера – за Брод, Махабхарату – за Арджуну, Гамсуна – за возможность греться на солнышке. Это все рассыпается на миги, и детали не подходят ни к одному конструктору.
Я всегда пыталась стремиться к академичности и системности знания, но мне достались лишь ассоциации и личные привязанности. На мою долю выпало зацепление одних слов за другие, они сплетаются в лесенку, паутинку, мостик, кажутся прочными, но только соединишь их – и замечаешь, как лживы. Только расскажешь о чем-то складно, как это перестает быть значимым, стоит мне рассказать о мире – и он тут же исчезает. Истории не бывают складными, картины полностью гармоничными, поведение уместным и «лепым».
И потому-то нельзя никогда не сердиться или только любить или не любить, что окажешься тогда равнодушным и не заметишь мира,  и потому невозможно принимать абсолютно всё, но нельзя и не принять хоть что-то, ведь мир таков, каков он есть, и люди тоже таковы. [нельзя не смотреть на что-то и смотреть на все одновременно]
Мне еще иногда бывает стыдно перед Богом, будто в детстве, когда ты старался быть хорошим, а теперь тщетно силишься понять, за что же тебя ругают, и переживаешь, что не можешь.
Всерьез можно сказать лишь о своем настроении, но не о положении вещей в мире. Лишь сказав что-то, я не знаю, зачем я это сделала, и пока еще отвечаю на риторические реплики, ко мне обращенные, но и тут хочу слова свои взять обратно.
Нам больше не о чем говорить, а мне никак невозможно читать.
lutchique: (лючик)
Все умные детки сейчас на работе или учебе, и только я в молчаливой безысходности простуженного горла сижу дома и пытаюсь подготовить зачетные монологи по английскому, но они снова про войну и терроризм, и я не могу уже это больше обсуждать, меня тошнит от кровожадности и бессмысленности этих тем: убили, взорвали, напугали, хорошо это или плохо. А англичанка у нас, знаете ли, веселая: у терроризма есть одинаковое количество плюсов (!) и минусов, а в глазах у нее нескрываемая жажда крови... Вчера вот взахлеб рассказывала, как ела барашка, которого держали дома и сами (!) кормили молоком, но ведь он "тупое и безмозглое животное". Предложила ее под тем же предлогом кому-нибудь скормить. >.<
Иногда мне кажется, что нелишним было бы подарить всем таким людям по томику Фоера - и если после ничего не шелохнется, значит точно дерьмо-человек. 
Главный вывод моего диплома - необходимость веры в Бога, вернее памяти о прошлом с Ним. Самое страшное случается с героями и миром, когда они забывают, что что-то вообще было до того, как мир обнаружил себя больным, сломанным, никчемным, мучительно молчаливым, наполнив бытие человека непониманием и страхом. Случается страшное в (не)обратимости времени, когда вместо возвращения к новому старому через воспоминание и приятие, совершается возвращение к моменту до того, как что бы то ни было возникло. Жуткий мир, лишенный памяти и веры. 
Не то чтобы я призывала кого-то во что-то уверовать, у нас тут вроде как язычество и политеизм современного толерантного мира. Но мне почему-то кажется, что если б каждый прочитал хотя бы несколько диалогов Платона, мир был бы чуточку лучше. 
lutchique: (шарф)
Мне хочется быть все время в состоянии алкогольного опьянения, такого, после которого, трезвея, все помнишь, но не уверен, что это было, - как сквозь сон. Мне просто слишком не нравится вся эта жизнь. Мир вызывает отвращение: вот на него смотришь, а он такой мерзкий-мерзкий и так тошнит.

Profile

lutchique: (Default)
лючик

July 2017

S M T W T F S
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526 272829
3031     

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 28th, 2017 04:46 am
Powered by Dreamwidth Studios