lutchique: (Default)
Читая последний роман Фоера ("Here I Am"), невольно вспоминала, как три года назад мы спорили с М. еще о самых первых романах, и если тогда я отстаивала право автора выражать идею посредством любых тем (названных М. очевидными и дёшевыми), потому что книга же не об этом, то теперь была вынуждена мысленно согласиться, поскольку выбрать тему очевиднее было нельзя. Хотя, возможно, мне просто чужды все эти вопросы самоидентификации через принадлежность какому-то народу и семье. Но нужно отдать должное Фоеру: несмотря на то, что он слишком похож сам на себя и слишком легко роман раскладывается на составные части, он не даёт героям ожидаемого выхода: проваливается попытка каждого из них определить себя через принадлежность народу - никто из них не понимает в сущности пережитого прадедом в войну, сам он повесился, соблюдение обрядов для них не более, чем попытка быть "хорошими евреями", при том, что обряд бар мицвы для каждого становится чем-то ещё, но совсем не тем, чем задумывалось, одни никогда не поедут в Израиль на войну (и одна случайная попытка так и не осуществится), а поедет лишь тот, кто вынужден, и будет несчастен, ранен, разбит. Проваливается их попытка и определить себя через соотношение с другими людьми: дедом, женой, мужем, успешным кузеном, другом семьи, виртуальным знакомым, в надежде, что ты кто-то другой. Это очень грустный роман, где все остаются при своих. Он начинается чередованием глав с названием "Here I Amn't" и заканчивается подразумеванием заглавия "Here I Am", которое так нигде и не озвучивается. Они остаются при своих, пережив все с ними (и народом) случившееся, так и не умея выражать эмоции, говорить недосказанное, ощущать единство с чем-то большим, до конца присутствовать в собственной жизни.
lutchique: (лючик)
 "What is life?" Шрёдингера - это, с одной стороны, то, с какой стороны нужно подходить к объяснению физики-химии-биологии в школе, потому что если вам тоже было интересно, а в школе вы ни черта не поняли, где проходит граница между микро- и макромиром и как из беспорядочных атомов получаются упорядоченные структуры, то Шрёдингер как раз про это. С другой стороны, он, конечно, страшно бесит, потому что всю дорогу только и говорит: "Вы не физики, поэтому я тут объяснять ничего не буду, но короче это так". И английский у него немного квадратный.
lutchique: (прятаться)
Найти себя не значит натолкнуться среди других вещей на какую-то одну, особенную, которая называется «я сам». Найти себя значит, наоборот, увидеть, что у тебя, давно тебе известного как неотвязная ноша на собственных руках, нашлось свое собственное, уникальное и заветное место в мире, которому, наконец, можно отдать себя как беспокоившую неотвязную ношу и отныне, успокоившись в этом мире, забыть о себе. Найти себя как такого, который и уже был, и есть, и еще будет, но заслоненного до сих пор тобой, каким ты надеялся быть. Найти себя как раз невозможно среди окружающих вещей, где на первом плане всегда надоедливо выступаешь ты сам, давно обнаруженный и всегда слишком заметный. Найти себя можно только в мире. Мир всегда заранее уже существует. Но он захватывает только того, кто способен отдаться ему.
В.В. Бибихин. Мир.
lutchique: (человек-лимон)

Произведение искусства видится мне структурой эстетически завершенной. Такое завершение, по утверждению М. Бахтина, совершается автором с позиции вненаходимости по отношению к герою, переживающему все события жизни и мира изнутри себя: автор-творец восполняет бытие героя теми моментами бытия, которые последнему недоступны изнутри него самого (окружение, фон, полнота внешнего образа, пр.) и происходят из избытка творческого видения автора.
Эстетическое завершение создает дистанцию, позволяющую зрителю/читателю воспринимать произведение именно как художественное, а не как событие жизни (поэтому, например, нехудожественное чтение, когда мы вживаемся в главного героя и переживаем события его жизни изнутри себя, эту дистанцию разрушают, и наши реакция из эстетической превращается в эмоциональную-волевую, познавательную, этическую).
Именно целостность и замкнутость структуры делает возможным катарсис. Аристотель пишет: «трагедия есть воспроизведение действия серьезного и законченного, <…> совершающее посредством сострадания и страха очищение подобных страстей», - если бы автор/зритель находились изнутри произведения, то они бы страдали и испытывали страх, не имея возможности выйти из ситуации очищенным и обновленными. Эдип, Орест, Гамлет проживают трагедию и не выходят из нее, пораженные ужасом происходящего и содеянного. Зрителю дается же возможность со-переживания, возможное лишь с позиции «вне», избавляющая его при этом от последующего проживания трагедии в реальности. В принципе, это, пожалуй, является некоторой рефлексией мифа и ритуала, когда расчленение жертвы и соединение частей заново означало разрушение и возрождение мира без необходимости миру действительно погружаться в хаос и после быть создаваемым заново.
Разрушение дистанции между автором и героем неизбежно ведет к разомкнутости структуры: «Только действие другого человека может быть мною художественно понято и оформлено, изнутри же меня самого действие принципиально не поддается художественному оформлению и завершению». Но именно это мы и наблюдаем в случае с актами современного искусства (акционизм и его изводы). Принципиальное погружение автора внутрь произведения и его активное в нем участие намеренно уничтожает эстетическую дистанцию, погружая произведение в событие жизни. Восстановление этой дистанции было бы возможно при наличии безучастного зрителя (вместо автора, занимающего позицию вненаходимости по отношению к произведению). Однако структура акта современного искусства такова, что позволяет любому зрителю войти внутрь (подобно актам социального протеста, из которых оно вырастает).
Разомкнутость и потенциальная проницаемость структуры лишает ее возможности эстетического завершения. В таком случае если я-зритель могу войти в любое произведение, в любой акт искусства, если я могу метафорически или реально убить автора, то я переживаю всю ту же жизнь, но не произведение искусства. Современное искусство в массе своей смешивает жизнь и эстетику: оно делает ужасные, или мерзкие, или красивые поступки частью жизни, и что бы я-зритель не сделал, вступая в этот акт со-творчества (авторское поле, в котором зрителю отводится немалая роль), я никогда от этого не очищусь. Можно сказать, что в случае современного искусства с неизбежностью получается «Портрет Дориана Грея»: для самого себя Дориан Грея остается переживающим события своей жизни изнутри, а потому никакое художественное оправдание смерти Сибил Вейн, предлагаемое лордом Генри, не искупает совершенного Дорианом, он не перестает быть убийцей, а портрет продолжает стариться.



lutchique: (шива)
Мне очень нравится, что Ганин уехал в противоположном направлении. 
lutchique: (маска)

- Довольно кукситься! – бывало восклицала она. – Смотри на арлекинов!
– Каких арлекинов? Где?
– Да везде! Всюду вокруг. Деревья – арлекины, слова – арлекины. И ситуации, и задачки. Сложи любые две вещи – остроты, образы, – и вот тебе троица скоморохов! Давай же! Играй! Выдумывай мир! Твори реальность!

(с) В. Набоков. "Смотри на арлекинов"

lutchique: (universe)

Отказалась от попыток понять Хёга.
У его героев есть одна особенность - чувствовать мир, как он есть, и следовать этому чувству.
При этом есть ощущение возможности иллюзии этого чувства. И эта вот опасность, что привычный мир вот-вот развалится, а все, что ты понял, ни черта не понял.
Каспер Кроне прекрасен в своем умении чувствовать одновеременно печаль и радость, сохраняя мир пребывающим всегда в настоящем.
Ощущение возможности полноты - присутствия и мира.
И это единственное, чем бы я могла и хотела делиться, что бы могла подарить.

lutchique: (прятаться)
«Опыт, если его взять в чистом виде, он же страшный. Теперь <в цивилизации> — опыт упорядоченный. А возьми опыт в чистом виде — это же будет ад».
(с) Бибихин цитирует Лосева.
lutchique: (лючик)
We laugh at the human comedy of television sitcoms and cry at the high cultural texts that display the tragic limits of our understanding. Homer Simpson stumbles through, but Oedipus, Hamlet, and King David—leaders of men, philosophers, poets—using their senses and all the intuition they can muster, fail to know enough when it matters most.

***
Assuming then that at least a gap if not a conflict always exists between what can be learned from vision and from, say, words or between words and touch, a cultural historian will have to understand the historical/ideological/cultural context in order to gain insight into the question of why any particular intermodular conflict (itself presumably an age-old physiological miscalibration; somethingHomo sapienshad long ago learned to compensate for, ignore, and even profit from), suddenly becomes a cultural crisis.

***
While human communication surely depends on the relative stability of word meaning and its iterability across contexts, the maintenance of the rich cultural life of human societies probably depends as fully on our ability to trope or to distort the probable or conventional meaning of a word and to be understood when we do so.
This catechresis, or misuse of language, has long been recognized; its varieties were cataloged by the early rhetoricians as a set of ‘‘devices.’’ But the effect of the work of the deconstructionists in describing phenomena such as metaphor and irony has been to make clear the implications of these figures, exposing the weakness of the traditional distinctions between literary and ordinary language or literal and figural meaning. The result of several decades of poststructuralist argument has been to allow the emergence of an important insight: the functioning of human language depends on both its iterability and its instability. The combination is more than just a paradox of simultaneous transcendence and limitation. It also allows a glimpse at how words that are vulnerable in their instability are also usable for the propagation of new meanings.

***
A reader may be able to understand the language of a literary text, but an experienced reader will not accept as well-formed an interpretaion of a literary text that does not take into accound the literary system.

***
Dawkins argues that the single goal of the species' germ plasm is to replicate itself; the human being doesn't have to live forever, but just long enough to reproduce, He argues, further, that a good idea workds the same way. A successful idea reprodudces itself and, just like a physiological advantage, may lethen the life of the mind that has the good idea, thereby spreading itself (the idea) more broadly.
If "Antony and Cleopatra" is a tragedy because the absence of issue prevents the superior genes of the two protagonists from continuance, the tragedy is nevertheless redeemed, on Dawkins' view, when those who learn from Shakespeare mate with others who have learned the same things, and pass on that understanding to their offspring.
lutchique: (человек-лимон)
На работу по-прежнему приходится ходить каждый день, разве что освободились воскресенья, и я тщательно слежу за тем, чтобы там не появилось никаких занятий. При том, что всего по одному занятию в день и вечером, все это все равно утомляет, к тому же эта нелепая разбивка дня! Учащиеся же к лету, кажется, совсем выдохлись, поэтому два часа глядят на меня унылыми, ничего не выражающими лицами, как будто из могилы, - очень вдохновляет.

Меж тем начала окольными путями подбираться к диссертации и под предлогом того, что в последних тезисах заикнулась о правилах преференции, начиталась опять статей по когнитивному литературоведению. Это область исследований - моя совершеннейшая любовь! В ряде работ Элен Спольски, например, упоминаются Ричард Докинз, Дениел Деннет и Оливер Сакс, а примеры - из Шекспира. То есть вот буквальное пособие "Как заставить девочку трепетать". На самом деле меня страшно подкупает связь гуманитарного знания с точными науками, а также взгляд на проблему с той точки зрения, что литература отражает наше мышление, но! на то, как мы воспринимаем и вообще почему можем или не можем что-то адекватно воспринять, нужно посмотреть с точки зрения того, как устроен наш мозг. Такая феноменология сознания в рамках различных лингвистических теорий, литературы и психофизиологии. Кроме того, это прекрасный - и доказательный! - ответ всем тем, кто считает, что в литературном тексте можно найти все, что угодно: конечно, под влиянием тех или иных факторов (от общего уровня развития до физического недуга, культурно-исторического фонового знания и прочее, прочее) ты можешь найти в тексте все, что угодно, но стоило бы знать, как и почему ты смог так подумать и понять, что есть более и менее адекватные интерпретации текста и твоя может быть бесконечно от него далека. Прекрасная борьба с повсеместно расплодившимся релятивизмом при плюс-минус относительности возможности существования конечного знания.

Кроме того, прочитала совершенно прекрасную книгу, написанную проф. Брайаном Коксом и его коллегой, - "Quantum Universe: what can happen does happen". Ложась спать в пять утра, неожиданно поняла, как процесс гипотетизирования и попытки интерпретации действительности может быть похож на "оргию квантовой интерфереции" и принцип неопределенности.


А, и да, очень хочется куда-нибудь уехать.

Hitch

May. 26th, 2014 02:25 pm
lutchique: (universe)
Если бы написать эссе о Кристофере Хитченсе, то его можно было бы озаглавить "Если вы искали человека...". Но лучше не писать о нем никакого эссе - лучше встречаться с ним на дебатах или в его книгах.
...и говорит он поверх шума толпы, воя самолетов, свиста порой разрывающегося на осколки мира, - говорит настолько твердо и тихо, что не услышать уже было нельзя.

[Мемуары Хитченса - "Hitch-22"]
lutchique: (прятаться)
Когда ты сотни раз прочитал "Гамлета" в одном переводе и в другом, четвертом и третьем, по кругу, и множество раз в оригинале, заучив почти наизусть, прочитав сотни различных интерпретаций, перечитав Пинского не единожды, описав внутренний конфликт героя и способы его выражения в одной, другой и так далее статье, ты более не помнишь, когда последний раз, закончив читать, испытывал удивление, потрясение, завороженность, - нет, уже давно для тебя это не более, чем слова. Слова, слова. И саму эту реплику ты всегда произносил торопливо, через запятую, с как бы скучающей интонацией. А знаете, как ее произносит Гамлет "Глобуса"? Играючи, каждое "Words" с разной интонацией, как бы смеясь надо всем, - он же и в самом деле смеется. И ты, конечно, знаешь про площадное искусство, область серьезно-смехового и что пьеса во многом шутовская - ты не смеешься: нахмурившись и насупившись, ты забываешь смеяться над Полонием, трюками Гамлета, могильщиками, -- а тут пожалуйста! хохочи! принц и тебя обдурил. Причислив Розенкранца и Гильденстерна к лику предателей, ты, конечно, и думать не думаешь, что доли секунд Гамлет рад видеть своих старых товарищей, а зная, что на дворе XVI век и чудесное было в ходу, не думаешь, что нормальные люди пугаются при виде призраков. Видя в Офелии слишком послушную девочку, ты забываешь, что она тоже из плоти и крови и выглядит, как любая другая влюбленная дурочка. И, конечно, ограниченное число актеров и декораций, - включи воображение и представляй! Впрочем, тебе помогают очень - актеры прекрасны.
Что любопытно - этот Гамлет суетный, деятельный, знающий, но не малодушный, именно такой, какой он в пьесе и есть. Меланхолия над ним не висит мрачной тучей, он не малахольный бледный юноша со взором горящим, он все прекрасно знает. Как ни крути в России Гамлет никогда не таков. В том же театре на Таганке он более чем серьезен, и, вроде как, они насыпали землю как образ могилы, у края которой Гамлет произносит свой монолог. Да к черту могилу, ему было еще чем заняться.
lutchique: (лючик)
...когда наконец-то удалось побыть наедине с собой, Хитченсом, целым миром.
lutchique: (прятаться)
...ничто не может быть более чуждым "дорическому" жесту, чем, например, ирония, маскарад, шутовство, которые увеличивают дистанцию между рефлексией и воспринимающим, усложняя непосредственность общения, превращая его во что-то многослойное.
***
...что в первую очередь должно быть замаскировано в процессе подозрительности? Наверное, не отсутствие дистанции, а скорее - ее внутренний избыток. Именно поэтому оспариваются дистанции, установленные обществом, чтобы установить собственную дистанцию внутри себя. Уметь дистанцироваться в себе - а не "от себя" (тут не идет речь о банальной самоиронии, хотя и она может быть определенным шагом по этой дорожке), но в рамках собственного плюрализма отметить - расстояние. Расстояние между собственными экстремумами. Невиданность той пропасти, в которой ты распят, и ее трагично-юмористическую многополюсность. Заметить в себе, как перспектива "sub specie aeternitatis" пересекается во внутренней бесконечности с перспективой наиболее брутальной поверхностью межчеловеческих отношений. И начать смеяться - беззвучно.
***
Все-таки насмешники знают, что то, чему научился или научили в университетах, это только красивые слова, громкие, красивые сказки, тогда, когда настоящая жизнь трактует их негативно, превращая в балласт излишней эрудиции. Ведь они хорошо знают, что настоящая жизнь презирает великодушие, хороший вкус, унижает тех, кто старается быть сверх меры воспитанным, презирает, вплоть до фобии и истерии, любые эксперименты, любое чрезмерное усложнение. В связи с чем, они добиваются бесхитростности, простоты, духовного минимализма, одобрения простых человеческих эмоций, простых форм экспрессии и т.п. Когда у кого-то замечают признаки интеллектуальной интенсификации, свидетельства настойчивой прозорливости ума, его рафинирования, сложности, динамики - то в лучшем случае пожимают плечами, а в худшем - подвергают его преследованию, пуская в ход схемы и понятия простецкого ума (абсолютно ошибочно трактуемого как здоровый рассудок). Такой типичной схемой является убеждение, что все наиболее глубокие дела удается выразить простым и понятным для каждого образом. В связи с чем, на самом деле ничто сложное не может быть важным и глубоким - значит те, кто морочат нам этим голову, по сути, являются ослами: единственное, о чем тут на самом деле говорится, это понятное желание импонировать другим своей псевдосообразительностью.
***
Интересно, существует ли в эпоху массовости большее сопутствующее оскорбление, чем признание дистанции, сдержанность и радость от собственного отличия? Сила массовой плебеизации основана на радикализации процесса нивелирования всех общественных дистанций. Она отбирает у них смысл, оставаясь наивысшей пустотой, мертвой формой, и в то же время, с одной стороны, опять сопровождает жизнь - эту жизнь "на дне", жизнь растущего слоя люмпен-пролетариата - до конфронтации физических сил (брутализация жизни в бедных районах и на окраинах) или нео-архаичного состояния природы. А с другой стороны, строит с показным ослепляющим блеском и безрассудным бездельем мир дистанций, опирающихся исключительно на конфронтацию потребительских сил: плебейская олигархия (псевдоэлита нуворишей и люмпен-интеллигенции). Массовое плебейство мечется между этими двумя отдаляющимися полюсами, одновременно усиливая появление массового сопротивления.
(с) Яцек Добровольский. Философия глупости. История и реальность того, что иррационально.

Книжка прекрасна: легкая, даже как будто немного развлекательная, интересна, по мимо прочего, и тем, что смотрит на все те же проблемы сознания и разума с нового угла. Вот только переведена языком отвратительным, текст полон речевых и грамматических ошибок, и, чтобы это читать, нужно обладать большим терпением. 
lutchique: (туман)
579. К психологии метафизики. Этот мир иллюзорен: следовательно, существует истинный мир; этот мир условен: следовательно, существует безусловный мир; этот мир исполнен противоречий: следовательно, существует мир непротиворечивый; этот мир есть становление: следовательно, есть мир сущий, — ряд ложных выводов (слепое доверие к разуму: если существует A, то должно существовать и противоположное ему понятие B). Эти выводы внушены страданием: в сущности это — желание, чтобы такой мир существовал; равным образом здесь выражается и ненависть к миру, который причиняет страдания, почему и изобретается другой мир, более ценный: — озлобление метафизиков против действительного принимает здесь творческий характер.
Второй ряд вопросов: к чему страдание? Здесь делается вывод об отношении истинного мира к нашему кажущемуся, изменчивому, полному противоречий:
1) Страдание как следствие ошибки — но как возможна ошибка?
2) Страдание как следствие вины — но как возможна вина? (всё это факты из сферы природы или общества, обобщённые и проецированные в «вещь в себе»).
Но если условный мир причинно обусловлен безусловным, то свобода и право на ошибки и вину должны быть также им обусловлены: и опять вопрос почему? Следовательно, мир иллюзии, становления, противоречия, страдания является продуктом некоторой воли: зачем?
Ошибка в этих заключениях: образованы два противоположных понятия, — и так как одному из них соответствует некоторая реальность, то таковая же «должна» соответствовать и другому. «Иначе, откуда мы имели бы противоположное ему понятие». Разум, следовательно, является источником откровения о «сущем в себе».
Но происхождение этих противоположностей не должно быть непременно выводимо из сверхъестественного источника разума, достаточно противопоставить действительный генезис понятий — они имеют свои корни в сфере практики, в сфере полезностей, и именно отсюда черпают свою крепкую веру (если не желаешь рассуждать согласно велениям этого разума, то тебя ждёт гибель; но этим ещё не «доказано» то, что этот разум утверждает).
Преувеличенное внимание, уделяемое метафизиками страданию, — весьма наивно. «Вечное блаженство» — психологическая бессмыслица. Смелые и творческие люди не принимают никогда робость и страдание за конечные вопросы ценности — это сопутствующие состояния: надо стремиться и к тому и к другому, если хочешь чего-нибудь достичь. Нечто усталое и больное у метафизиков и религиозных людей сказывается в том, что они выдвигают на первый план проблемы радости и страдания.
Также и мораль только потому имеет для них такую важность, что она считается существенным условием прекращения страданий.*
Точно так же и преувеличенная забота об иллюзорности и заблуждении: источник страданий лежит в ложной вере, что счастье связано с истиной (смешение понятий: счастье — в «уверенности», в «вере»).
Ф. Ницше. Воля к власти
lutchique: (дерзость)
Пока все наряжают елки, я читаю Ницше.
lutchique: (прятаться)
Со временем восприятие книг и восприятие мира вообщепролитературу )

В комментах приветствуются разговоры о том, какая художественная форма вам кажется наиболее продуктивной и почему, какую вы предпочтете читать, в какой писать, как вы понимаете, что хотите прочитать эту, а не другую книгу, как часто вы перечитываете книги и с какой целью, что больше вам нравится - литература научная или художественная, удается ли вам видеть мир в разных системах координат или у вас никогда не было такой проблемы??
lutchique: (шутовство)
Не удержалась - назагибала уголков.
P1010473
___
Удержание в сейчас по мере чтения и прочтении подобно любви; или тем ночам, когда кажется, что между нами и в нас не остается ничего кроме рассудка, кроме способности и попытки логического суждения, кроме неустанных постановок вопроса, поисков ответа и истины; подобно наличию -- в этом сейчас -- собеседника.
___
Отказ от подчеркиваний и нарочитого запоминания, уход от просчитанных наперед разговоров и просьб объяснения, но поиск тех, что вынуждают к предельному вниманию и запрещают капитулировать в молчание, требуя смелости бытия на равных.
Мое я другому случайно, моя реплика не необходима и даже вопросом остается без ответа; другой, который мог бы, но не становится собеседником, слушает, но молчит. И остается говорить буквами и лишь о том, что в форме слов (а не представленное само по себе вне изложения) не может требовать ответа - переживании, эмоции, ощущении - о восприятии, где важно именно последнее и его рефлексия (о всяких как, почему и что), но не важно то, что было воспринято.
Правда, еще можно быть голосом тому, что само по себе не порождает звуковой волны, можно играть чуть лестную, почти "пророческую" роль, и тогда другой тебе подыграет, ведь здесь не требуется ответа.
Неизбывная тоска по собеседнику, единственная, отчаявшаяся просьба к миру: п о г о в о р и с о м н о й. 
lutchique: (лючик)
"Love is the passionate search for a truth other than your own; and once you feel it, honestly and completely, love is forever. Every act of love, every moment of the heart reaching out, is a part of the universal good: it's a part of God, or what we call God, and it can never die".

"I'd always thought that fate was something unchangeable: fixed for every one of us at birth, and as constant as the circuit of the stars. But I suddenly realised that life is stranger and more beautiful than that. The truth is that, no matter what kind of game you find yourself in, no matter how good or bad the luck, you can change your life completely with a single thought or a single act of love".


Важно не просто прочитать любую из священных книг и понять, и даже принять, их правду, но уметь правильно пересказать ее, всей жизнью своей пересказать, покуда жизнь многограннее и сложнее каждой прописной истины, но и нет ничего проще ее.
И есть в этой книге, столь недоступное (почти) всей европейской, американской и уж тем более русской литературе, ощущение, что наша вина и наша ответственность выносимы, it is not unbearable, и судьбу, даже ту, в которой мы сами кругом виноваты, можно изменить. И как из вины рождается любовь*, так рождается она из страданий, и также они из нее, и лишь приятие обоих делает нас неотъемлемой частью мира. И нет ничего проще и честнее сухих и неотводимых глаз, в которых "плачет океан".



Движение к любви сквозь хаос и разрушение; мир рассыпается и строится по этим законам, снова и снова, падая и возвышаясь.

__
*"От безмерной обиды рождает злоба, от безмерной вины рождается любовь", - Н. Бердяев
lutchique: (дерзость)
И обратился к Арджуне, смущенному разумом, великий Кришна, и сказал, слегка улыбнувшись: "Как же ты, о мудрый, сожалеешь о тех, кому сожаленья не надо? Как в теле живущего сменяется детство на юность, на зрелость и старость, так же воплощенья меняют тела, переходя от рожденья к рожденью. Тела преходящи, вечен лишь вечный носитель тела, зная это, отринь сомненья: сражайся, Арджуна! Думающий, что он убивает, полагающий, что можно его убить, - оба они не знают: никто не убивает, никто не бывает убитым. Никто не возникает, никто не исчезает, переходя из тела в тело, носителя же тела не рубит меч, не опаляет пламя, не мочит вода и не сушит ветер. Рожденный неизбежно умрет - умерший неизбежно возродится, так что отринь сомненья, сражайся, Арджуна! Ведая долг свой, не должен ты колебаться, нет для кшатрия высшего долга, чем справедливая битва. Отказавшись от битвы, согрешишь ты, изменишь долгу и чести, будут герои думать, что опустил ты лук свой из страха, станешь презренным ты, будут тебя позорить - что может быть хуже? Убитый - неба достигнешь, живой - завоюешь землю, зная это, отринь сомненья, сражайся, Арджуна! Признав, что равны несчастье и счастье, поражение и победа, готовься к битве, чтобы долг свой исполнить. Свой долг, неудачно исполненный, лучше превосходно исполненного чужого долга. Познав свой долг, сражайся, Арджуна!"
(с) Махабхарата
lutchique: (бернард)
 Чтобы освободиться от себя самого; смотреть на себя, судить себя - вот твоя любимая повадка. Когда ты на себя смотришь, ты воображаешь, будто ты не то, на что смотришь, будто ты ничто. В глубине души это твой идеал: быть ничем.
(с) Ж.-П. Сартр "Возраст зрелости"

Profile

lutchique: (Default)
лючик

August 2017

S M T W T F S
  123 45
6789101112
13141516171819
202122 23242526
2728293031  

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 24th, 2017 05:31 pm
Powered by Dreamwidth Studios