lutchique: (un jour)
Тесное кафе без особого дизайна, разливающее лишь чай с пряными травами и проводящее встречи формата квартирника, с задвинутой в угол книжной полкой, из которой для меня тут же выуживают, откуда-то снизу, потрепанный томик Кортасара, в котором среди прочего и первый прочитанный у него рассказ - "Шея черного котенка". Полусумрачный угол, в котором я тут же усаживаюсь открывать рассказы наугад (и вскоре совершенно не знакомый мне молодой человек вешает для меня рядом лампочку), пока дорогой друг замечательно играет замечательную музыку. И здесь параллельно раскрывается несколько миров: как тот, когда в 17 лет читаешь Сартра и идеальным времяпрепровождением кажется перекочевывание из кафе в кафе с книжкой, блокнотом и очевидным безденежьем (сколько книг действительно было прочитано в кафе, на парапетах, скамейках, лестницах); или как тот, когда в 19 дочитываешь свой первый роман Кортасара - "62. Модель для сборки" - и в эту позднюю осень тебя несет в желтый электрический вечер и безынтересное кафе, впустую пользующееся приставкой "арт-", но весь мир тогда разворачивается в кортасаровском пространстве, а потому ни кафе, ни сигареты, ни встречи сами по себе не важны и даже не существуют; как тот, в который открывается мир из каждого произведения, тот темный Париж, приглушенный свет, джаз, кафе, огоньки сигарет, трамваи, встреча, возможная единственно через отражение в стекле вагона метро и разворачивающаяся в отдельную жизнь; или вот здесь и сейчас в теплом сумраке, скроенном из удачно совпавших деталей, в котором прячутся мифы.
И любовь. 
lutchique: (шива)
Мне очень нравится, что Ганин уехал в противоположном направлении. 
lutchique: (un jour)
Жизнь развернулась набоковской темой, единственный вопрос, который еще есть, - каким останется прошлое, поскольку теперь мы можем запомнить его любым: обидой, счастьем, пустотой. Ощущение расколовшейся - но без семантики раскола как катастрофы как разрушения как хаоса - раскрывшейся вдруг на две половинки скорлупки, выпустившей тишину, опустившейся и поглотившей, но лишенной оценки, вкладываемой в каждое из возможных к использованию для ее характеристики слов, - тишина нейтралитета, нуля, пространства, существующего еще до точки отсчета. Нас неудержимо качало, трясло и подбрасывало в нашем ощущении рушащегося и переживающего свой конец мира - когда эсхаталогизм выступал как некая модель, помогающая нам объяснить наступающий хаос и в сущности упорядочить для нас мир (барнсовская тема), - но то был лишь инверсионный след уже наступившего отсутствия того, что казалось правдой. Вышедшая наружу правда отнесена в уже прошедшее и случившееся, никак не связанное с настоящим, потому наступила тишина, что гул взрывов и летящих под обрыв поездов давно смолк, - и лишь теперь перестал звучать у нас в ушах. - Как ты можешь еще сидеть со мной рядом? - (Я ничего не чувствую.) Вопрос только в том, каким запомнить прошлое. Будто стеклянный шарик, тусклый, с неразличимыми очертаниями города внутри и неопределимыми погодными условиями, он мог бы изображать снежные рождественнские праздники или руины с идущим с вечно черного неба пеплом, или так и остаться тусклым, не подверженным тряске и природным явлениям. 
lutchique: (со спины)
Мне кажется, я совсем утратила способность внимательно смотреть на мир. Если покопаться в старых тетрадях или записях жж, можно заметить, что я умела рассказывать, вернее видеть мир таким, чтобы он складывался в историю. Теперь осталось скучное и бездумное следование событиям, о которых спросят, а ты будто не видел, отвечаешь: "Да ничего", а что ты мог видеть, когда дальше собственного носа пелена and you couldn't care less. Теперь выбросило на пустой берег, с которого смотреть можно лишь обратно, внутрь, где оказалось море эмоций и чувств, туда и смотришь, и больше ничего не видишь. Снаружи остались мезансцены с сомнительным содержанием и разговоры будто без содержания вовсе. Мы то напряженно ждем ответа, вглядываясь в друг друга, то вступаем борьбу за оставшееся между нами пространство, иногда оказываясь слишком близко, всегда держимся за руки, а когда устаем - смеемся, потому что совсем не смешно. Мне кажется, я смотрю на все это со стороны: из наших жестов могли бы сложиться необходимые в кино паузы, из наших разговоров - перебивки в повествовании, но кино и повествования нет, есть только запятые, никаких других знаков: ни поясняющего двоеточия, ни результативного тире, ни финальной точки, ни даже многоточия, за которым числился бы открытый финал. И еще кажется, что эта смешная книга из запятых началась с конца
lutchique: (Default)
Все надоело: лишние споры, лишние слова, лишнее внимание лишним людям, - вот все это пустое, порожнее, несвятое совсем, хохочущее и истерящее, путанное, вздорное, истошно кричащее, весь тот корабль уродов - событий и восприятий - что так беспардонно вторгается в твою, мою, нашу, вообще жизнь, и в своем комическом, вывернутом наизнанку ритуале все режет и режет нас на части, и складывает по-своему, говорит, смотри, как хорошо, смотри, как гоже, ты смотришь, смотришь, давно ни черта не видишь, только яркие, до болезненности веселые отблески, а он тебе по краям ладошками прикрывает глаза, один шут, второй, третий, а они мельтешат перед тобой, не дают покоя, продыха не дают, маешься с ними, маешься, самое страшное - веришь им, и всему, всему лишнему придаешь значимость и цирк этот считаешь жизнью. 
lutchique: (прятаться)

Рассказ о себе от первого лица - это рассказ, лишенный всякой точки опоры (еще Бахтин указал на необходимость позиции вненаходимости автора по отношению к герою для того, чтобы было возможно эстетическое его завершение). Кроме того, рассказать самому о себе как есть предельно честно и правдиво довольно-таки трудно (память играет с нами шутки, привет, Барнс). Но дело и не только в другом-для-меня, чей взгляд дополнял бы мое бытие, сообщал бы другим - и что важнее всего - мне самому о том, что мне не видно, но мне присуще: как выгляжу я со спины, каков я на вкус, как я умер; но дело и в том, насколько увереннее мы существуем, описанные от третьего лица. Погрязнув в своих субъективных проекциях и интерпретациях, когда внутренние переживания вдруг просачиваются наружу и словно щупальцами опутывают внешний мир, мы перестаем различать границы между мирами и даже просто отличать свои настоящие поступки от вымышленных, чего уж говорить о других. Но даже если мы и догадываемся, где проходит граница, это нужно еще признать. И, может, поэтому такой удачной начинает казаться форма рассказа о себе в третьем лица: "N. молодец и перевел старушку через дорогу", "N. сегодня дурак и завалил экзамен", "конечно, вы будете смеяться над N., да и впрямь, где еще сыщешь такого простофилю", - это отчаянная проекция себя и своего суждения на и во внешний мир и почти искреннее ожидание ответа: похвала утешает нас, укор бодрит. Впрочем, ирония, которую - когда нам не хватило смелости на самоиронию - мы разыгрываем от лица внешнего мира по отношению к себе, довольно условна: во-первых, от нее всегда можно отказаться, а во-вторых, перед ней не нужно отчитываться - мы в шутку приняли чужую точку зрения и примерили на свой поступок, но кто сказал вам, что окружающие (даже и вымышленные) не дураки. Но в любом случае - обличенные в форму "объективного" третьеличного повествования - мы как будто получаем подтверждение себя в действительности, мы завоевываем одобрение внешнего мира, вынуждая его принять нас как данность с нашими ощущениями и поступками, и это уже не просто я со своей вереницей внутреннего черт-знает-чего, но история, заслуживающая внимания и доверия.

lutchique: (человек-лимон)
Имею глупый, вздорный вопрос: любое художественное произведение эстетически осваивает и завершает действительность, почему функция этого овладения и завершения отводится именно жанру? Почему вне закрепленного за жанром исторически понятного формально-содержательного единства этого бы не получилось? Причем типологические родовые признаки как раз таки можно объяснить в этом контексте, но зачем нам жанр? И вся эта последующая игра с перевертышами и антижанрами. Не то, чтобы я против, просто я перестала это понимать.

[Этот вопрос вылился в беседу с Ильей [livejournal.com profile] incipittragedia, поставившей еще ряд вопросов.]
1. Если следовать Аристотелю ничто не может быть дано вне формы, однако почему мы понимает эту форму как жанровую, а не говорим, например, о просто словесной (или мраморной, или любой другой, в зависимости от вида искусства) форме? Или не упрощаем все до материальной репрезентации объекта в мире (за которой кроется какое-то содержание, как и за формой)?
2. Если даже ничто не может быть нам дано вне формы, то почему у этой формы - коль скоро речь идет о жанрах - есть некий содержательный диктат, который может проявляться в большей или меньшей степени (в зависимости от эпохи и традиции), но не проявляться совсем не может?
3. Художественное произведение ставит вопрос о полноте, но полнота может быть сугубо бытийственной (вот мы есть вполне), но может быть и осмыслена/оформлена эстетически. У Бибихина: "То, что мы «не имеем», задевает нас больше чем то что имеем. Величина, задевшая нас, нам не дается, — дана и не дается." - вне жанра/формы полнота нам не дается.
4. Почему это так удачно сложилось, что возникновение трех родов литературы из первобытного синкретизма в соответствии с их бытовыми функциями и способом постижения бытия оказалось таким удобным? Почему все дальнейшее существование литературы - это подтверждение и/или преодоление уже существующих жанров (с более-менее явными родовыми признаками) (что, по Женнету, тоже есть жанр)? Как, например, было бы возможно - хотя бы теоретически - представить произведение, если не абсолютно вне жанра, то хотя бы в абсолютно новом жанре, чей генезис нельзя было бы проследить?
lutchique: (un jour)
сначала мне было ужасно смешно,
потом не смешно, а потом все равно,
потом отлетали такие детали,
без которых дышать не дано
(с)

Если ты придешь ко мне завтра, ты найдешь меня точно такой же, как сегодня, как вчера или через два дня, как нашел бы и месяц назад, если бы только потрудился искать. Проблема таких рядов только в том, что ты не придешь ни в один из этих дней, когда ты придешь - все будет иначе; всегда так. К твоему приходу от моих историй не останется и следа и много рек будет перейдено вброд. Когда ты придешь, ты принесешь стакан воды - той самой, что утекла тысячи лет назад, когда я сидела здесь словно целую вечность, как если бы ты пришел ко мне завтра. Ты принесешь эту воду и скажешь, давай, сделаем на ней чай, давай смочим ею губы и руки, пусть она течет по щекам, остается в уголках губ; давай выльем все твои реки, я же принес тебе нашей воды. Ты зальешь мое немотство этой водой и, думая, что утолил мою жажду, дав запить тот ком в горле, что так долго мешался и от которого было так сухо во рту, уйдешь на другую тысячу лет. И если бы ты пришел на следующий день, ты бы нашел меня такой, как сегодня.
lutchique: (маска)
Я здесь пишу тебе из-под стола
Здесь так уютно, батарея греет спину
И в голове ведь не осталось ни кола,
И двор весь перерыт, как та могила
Как то смешное, что в трагедии являлось,
Где негде бросить вещи, можно – кости,
Себя на вечность, бросить,
Можно, бросить, чтобы потом ни капли не осталось
Чтоб оказалось сровненным с землей,
И чтобы из, из-под и исподволь ни в коем
Не прорасти, не вырасти цветком,
Ни деревцем, ни смертью, ни любовью
Остаться там, навеки, навсегда,
Так, будто это дом, такой родной, любимый,
Как будто не было когда-то здесь двора /стола/,
Как будто не было нам так невыносимо
Как будто не рождались никогда
Ни с неба, ни с земли, ни из утробы
Как будто нас здесь не было любя
И будто было ничего от и до гроба
lutchique: (прятаться)
Анабел.

Ей не годилось ни одно из имен,
Ни одна из аллюзий, - и припомнить не в силах;
Она уходила утром, а приходила всегда днем,
Всегда некстати: в его квартиру,
К нему на работу, в его тетрадь, когда в остывшем мате
путались мысли; а она приходила –
Ни дать, ни взять,
А просто так – посмотреть, заглянуть в душу
И промолчать.
lutchique: (лючик)
И когда мы все обернемся назад, станет ясно, что именно я был тем, кто всех [нас] предал.
И это отличное начало для рассказа.
И это отличное окончание для рассказа. Вот только нет никакого рассказа, здесь речь идет только о том, что не случилось, только о главах, что можно было бы переставить, только об отражении в огромном зеркале в ресторане "Полидор", только о той книге, что я непременно должна тебе подарить, о том, чего во имя мы меняли свои, спрягали и путали; здесь речь только о том, как мы стали друг другу никем
Это все видят победы и поражения, это все поздравляют или приносят соболезнования (в сумке что ли? в корзине?), а я вижу нашу с тобой нерожденную жизнь, неумершую смерть, непринесенную жертву, неразошедшиеся дороги развилки, это все говорят тебе будничное и важное, а я отмалчиваюсь, потому что что сказать в том мире, где не рождалось слов, где умерли все слова, что сказать на границе где н а с уже нет, но где н е н а с быть не может, что сказать тебе сразу после предательства, что сказать сразу после отъезда, что говорят, когда устают ждать, а дождавшись не могут быть кем-то, никем лишь, но таким, кто тебе в каждом трамвае встречаться будет, не захочешь даже когда, в каждом трамвае и книгах через одну; ты ступаешь с подножки вниз и никого не видишь, и открыв дверь кафе и задумавшись, никого не пропускаешь, и оставшись один, видишь - никого нет, и открыв книгу на произвольной странице, знаешь - нет никого, спать ляжешь ни с кем, во сне никого не встретишь; и откроешь глаза - нигде, где нет никого, никого, никого
Кортасаровскими реминисцценциями насквозь прошито припоминание окружающего, дневниковыми записями для рассказа полнятся неотправленные смски, удаленные записи в жж, вордовские файлы и тетрадные листы, невероятной разрозненностью толпятся в голове мысли, кричат, просятся стать единым текстом, но никакого текста не может быть, потому что и истории никакой нет
lutchique: (шутовство)
Не помню имен и событий, сюжетных ходов и главных героев, мир утрачивает свои очертания и смутными ассоциациями пытается вновь обрести себя. Пока кто-то другой вписывает меня второстепенным персонажем в текст своей жизни, я неясными параллелями, как по Лобачевскому, свожу совершенно разных литературных героев друг с другом, привожу их не то к общему знаменателю, не то общему числителю, за что любой бы уважающий себя (метафизический) литературовед непременному бы меня расстрелял (метафизически) и любой бы суд (метафизический, разумеется) оправдал его, но отчего-то моему сознанию важно подменять одни имена другими, называть Слепцова Тургеневым, а Рудина -- Оливейрой, хотя логичнее было бы говорить об Иванове, но наперекор всем традициям, я сваливаю несочетаемые ингредиенты в один не-магический котел, и варево пузырится, будто болото, и пар поднимается, что туман, размывающий очертания мира, как раз в тот момент, в который перестает существовать и самая рукопись [Мелькиадеса]
Мир идет по кругам прошлого, что настоящего, сообщая всему длительность, что импульс, а настоящее крутится своим собственным хороводом, а будущего никогда не было вовсе. И разрозненность происходящего ищет меня своей общей деталью: персонажем вторичным, периферийным, затекстовым - не стесняясь говорить о себе мною, вытягивая слова из меня, словно жилы.
И я перестаю отличать одно от другого, быть хоть чем-то, знать хоть что-то, теряю точку опоры, память жанра, стилистическую определенность, положение, звание, имя. 
lutchique: (с зонтиком)
Орасио плох еще тем, что постоянно играет словами,
Тянет из книги щупальца-слов, прорастая из парижского моха
Любви, и день, лишь начавшись, катится вдаль под ногами,
Похожий в дожде на подвальный Париж и болото.

Орасио плох еще тем, что постоянно бездействует,
Мир его словно метафоры в мате чашке остывшей,
Но если всего по чуть-чуть и поровну взвесить,
Ничего не останется. И даже джаз ему теперь не расслышать.

И джаз плох тем, что в такую погоду – оно самое то, пожалуй,
Что он-то только и есть, если это по Сартру,
Но он также играет семью нотами – что аргентинец словами,
И игла соскользнет, так и не поставив ничего на карту.
lutchique: (шутовство)
За твоим левым плечом не стоит смерть,
За твоим плечом хор, два актера, ну, может, третий,
Без бога из машины.
За твоим плечом пролог, парод, эпизоды, эксод,
Перемена от одного к другому уже в первой трети.
И снова хор, посланник, дурная весть,
Но без смерти,
Которая никогда не встанет за твоим плечом,
Оставив там Аристотеля, сострадание, страх других за тебя,
Но без очищения.
И – без – конца.
Целый день бесконечного действа без перерыва на ночь.
Оно снова начнется утром -- и -- никогда -- не уйдет -- прочь.
lutchique: (туман)
За каждым жестом и фразой, за каждым тэгом кроется нераспутываемый клубок мифов, череда эпизодов, подвигов, битв, вопросов и ответов, сотворений и гибелей мира; за каждым словом скрывается множественность личных мифов и всего того, что, будучи некогда чужим, внешним, прочитанным, встреченным, узнанным, живет теперь и всегда изнутри; за каждым движением кроется его внутренняя форма, его настроение, настроение бытия, мира, жизни, твое. И мне бы хотелось распутать этот клубок, ниточку за ниточкой, и рассказать историю, длинную, долгую, из тех, чей авантюрный сюжет позволяет ослу увидеть исподнее бытия, историю о сотворении и гибели мира. Но истории рассказывают только кому-то, глядя в глаза, отворачиваясь, задерживая дыхание и подбирая слова, без метафор, как есть. 
lutchique: (un jour)
За окном гремит дождь с небывалой силой и ожесточенностью разбивая туман, стремясь придать наново границы миру, и мир принимает их, ничуть не заботясь о том, насколько подлинны они и что за ними кроется. А я который день живу в неопределенности временных границ, не выходя из дома и чувствуя успокоение каждое утро от ощущения остановившегося времени. Здесь наступает бессмысленность слов и невозможность воплотить ощущение мира в том единстве, в котором является оно, и бесплодна мука понимания, что попытки передать его ведут лишь к раздробленности света, звука и слова. Туман с присущей ему неопределенностью и недвижимостью пространства и времени кажется счастливее и блаженнее любого из возможных, столь тяжелых и легких, мучительных чувств. Это тихая радость одиночества вселенской любви и смирения. И почему-то, пока утекают последние строчки, написанные Мелькиадесом, мне кажется, что я беременна, и так сокрушительно гремит дождь.

lutchique: (с зонтиком)
"Артист - как ребенок: вот он залез на окно и грозится прыгнуть. Играет вроде и чуть ли не смеется. Но не удержишь - упадет и разобьется до смерти".

Так стоит ли мне еще задавать хоть какие вопросы? Ты артист, а я ищу днем с огнем Сократа. Ты-то, верю, что знаешь, где он, и ты дойдешь, и дойдешь многим раньше. Только, умоляю, не выпади из окна раньше времени, держись изо всех сил

Profile

lutchique: (Default)
лючик

August 2017

S M T W T F S
  123 45
6789101112
13141516171819
202122 23242526
2728293031  

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 23rd, 2017 02:35 pm
Powered by Dreamwidth Studios