lutchique: (тонкая девочка)
"Да нет у тебя бывших. Ты их всех любишь."
lutchique: (лючик)
Встретилась, если не со всеми, то с кем-то, говорили пусть не обо всем, но странно смотреть на то, что из меня выходит, когда спадают оковы, почти позабытое чувство, каково это снимать с себя себя и открываться, становясь собой. Что обнаружится, когда начнешь приоткрывать одну за одной эти двери? Сколько дверей успеешь открыть? Кем окажешься, когда приоткроешь человеческую сторону себя (взамен, например, академической)? И хотя мне немножко дико и странно от того, о чем порой заговаривала, сама того не ожидая, мне нравилось снова быть -- и обретать себя через отдачу себя другому. Нравится касаться другого, пусть даже не осязая. I haven't touched anyone for such a long time.
Кроме реальных разговоров в голове застряли обрывки, которые я не знаю, кому приписать, и, может, они просто приснились. 
lutchique: (у моря)
Как это грустно и жалко, что все мы идем к кому-то, чтобы побыть какими-то еще, какими сейчас почему-то не можем быть. Никакая любовь, лишь тоска по несуществующим нам. 
lutchique: (шива)
Вопрос о морали, который решается в пользу сохранения целостности путем сохранения верности себе. Но как быть, когда обе альтернативы таковы, что сказать каждой "да" - остаться верным себе, сказать "нет" - изменить и мучиться. И вот уже ты, как расшибивший лоб дурак, взвешиваешь все за и против, пытаясь измерить что-то совсем неизмеримое и несоизмеримое. И ты остаешься с чувством приобретения и утраты, пытаясь ухватить выскальзывающее из рук, хоть чуть-чуть ухватить. А правильного нет, нет, нет. Есть лишь прекрасное и хаотичное, и от этого щемит в сердце.
Иногда мне кажется, что раздать всем себя - это и было бы самым верным способом остаться целой. 
lutchique: (шива)
Может быть, оттого, что все возвращается - слишком долго было в состоянии войны. Может быть, оттого, что внутренний воин проснулся, после того, как кто-то за него отрыдал и кто-то еще смотрел на тот прекрасный, удивительный хаос, которым не складывался мир; но воин захватил бразды правления и пытается ухватить разлетающиеся части и составить мир по своему образу и подобию, скроить, как ему было бы угодно, и чтобы никто не спорил, ни за что ему не перечил. Эта внутренняя, почти неудержимая экспансия, которая не вырывается за пределы грудной клетки и в сознании строит прекрасные дворцы прям на минных полях.
lutchique: (прятаться)
Не может быть никакой измены, кроме как себе самому. Дело, например, вовсе не в том, что твое действие, совершенное под влиянием или даже скорее от несопротивления тому или иному пресловутому инстинкту, отражается на ком-то другом, но в том, что ты, не предпринимая ничего - то есть ничего не выбирая, - отступаешь от однажды уже тобой совершенного выбора. И если же этот первичный выбор никогда и не был осмыслен тобою как таковой, тогда нет и никакой измены: последовательность невыборов очень оправдательна, такая позиция безразлична и безоценочна. А, следовательно, не существует абсолютно никаких правил и было бы в некотором смысле очень глупо ждать от кого-то "честного" по отношению к тебе поведения.
lutchique: (шутовство)
Не удержалась - назагибала уголков.
P1010473
___
Удержание в сейчас по мере чтения и прочтении подобно любви; или тем ночам, когда кажется, что между нами и в нас не остается ничего кроме рассудка, кроме способности и попытки логического суждения, кроме неустанных постановок вопроса, поисков ответа и истины; подобно наличию -- в этом сейчас -- собеседника.
___
Отказ от подчеркиваний и нарочитого запоминания, уход от просчитанных наперед разговоров и просьб объяснения, но поиск тех, что вынуждают к предельному вниманию и запрещают капитулировать в молчание, требуя смелости бытия на равных.
Мое я другому случайно, моя реплика не необходима и даже вопросом остается без ответа; другой, который мог бы, но не становится собеседником, слушает, но молчит. И остается говорить буквами и лишь о том, что в форме слов (а не представленное само по себе вне изложения) не может требовать ответа - переживании, эмоции, ощущении - о восприятии, где важно именно последнее и его рефлексия (о всяких как, почему и что), но не важно то, что было воспринято.
Правда, еще можно быть голосом тому, что само по себе не порождает звуковой волны, можно играть чуть лестную, почти "пророческую" роль, и тогда другой тебе подыграет, ведь здесь не требуется ответа.
Неизбывная тоска по собеседнику, единственная, отчаявшаяся просьба к миру: п о г о в о р и с о м н о й. 
lutchique: (прятаться)
Что тебе еще надо и что тебе еще делать, изучай мир от края до края и помни, что у него нет краев, стой перед бесконечными небесами и пойми, что ты стоял здесь всегда, найди себя от и у начала времен, пойми, что у круга нет точки отсчета, начни повторяться, сбейся с пути и слова, сбей колени, ладони в ссадинах, смотри в это небо и в эту землю, пойми, что у горизонта нет никаких границ, перечитай все эти книги и вспомни о самом важном, и когда иногда вы стоите бок о бок в схватке за этот мир и с, расскажи это главное, стань проводником тому, что светом разъедает тебя изнутри, заговори вслух, пусть тебя посчитают вздорной, скажи - пусть услышит, будь проводником и точкой опоры всему, что в этом нуждается; стой у края небес, у бескрайности земли, к плечу плечом и дыши глубже, чем тот, кого только вынесло на берег, и знай, что и нет ничего больше.

lutchique: (шутовство)
"расскажи мне о чем твое горе -
я приму твою боль, как свою"

(Сплин "Звери")

"...герой завладевает автором. Эмоционально-волевая предметная установка героя, его познавательно-этическая позиция в мире настолько авторитетны для автора, что он не может не видеть предметный мир только глазами героя и не может не переживать только изнутри события его жизни..." (М. М. Бахтин "Автор и герой в эстетической деятельности"), --

Мне раньше казалось, что по-другому не бывает, и слишком навсегда и всерьез принимали друг друга, и у меня до сих пор болят чужие раны. Но потом кто-то берет тебя за руку, говорит какие-то простые и правильные слова, и будучи не навсегда и не то чтобы всерьез, и, как бы походя и мимо, прощает тебе твое чувство вины:

"...во всех нормах Христа противоставляется я и другой: абсолютная жертва для себя и милость для другого. Но я-для-себядругой для бога. Бог уже не определяется существенно как голос моей совести, как чистота отношения к себе самому, чистота покаянного самоотрицания всего данного во мне, тот, в руки которого страшно впасть и увидеть которого — значит умереть (имманентное самоосуждение), но отец небесный, который надо мной и может оправдать и миловать меня там, где я изнутри себя самого не могу себя миловать и оправдать принципиально, оставаясь чистым с самим собою. Чем я должен быть для другого, тем бог является для меня. То, что другой преодолевает и отвергает в себе самом как дурную данность, то я приемлю и милую в нем как дорогую плоть другого." (М. М. Бахтин "Автор и герой в эстетической деятельности"), --

Естественно, вместо бога и Христа подставить просто человека.
Спасибо тебе, мой дорогой другой.

lutchique: (шутовство)
Карнавальное веселье весело именно потому, что празднующие не знают о его амбивалентности, они отдаются веселью до конца, как потом предаются своему горю, они живут только сейчас, как умирать им единожды, они не знают, что смех их серьезен и что смерть с жизнью танцуют одно, - у них веселье.
Миф прекрасен и действен только до тех пор, пока существует на уровне первичной знаковой системы, пока он - безотчетно - мир, фабула, сюжет, действие, мысль, эмоция, восход солнца, грустные вести, выколотые глаза, рождение, смерть. Вспомненный сознанием, а не телом, миф на уровне вторичных и третичных знаковых систем, бесконечно далек от того, что мы есть: мы припоминаем, мы говорим: "Так всегда было", мы оборачиваемся, но точно не знаем куда, ищем глазами, точно не зная что, кругом туман и потемки; вторично, как переработанные отходы, использованное слово "миф" служит нам точкой опоры, длинной тросточкой, которой мы наугад ищем кочки, - но ничего не находим; и лишь когда забываемся вдруг и начинаем жить вплоть до самой смерти, с нами случается тот самый позабытый, изначальный и неизбежный миф, но мы не знаем об этом.
Постмодернизм никому не нужен: игра мертвецов в мертвые кости грозит то "непристойной математикой вины", то экзистенциальной заброшенностью и чувством фатального одиночества. Это игра без начала и без конца, как будто у нас есть множество жизней, как будто нас уже нет, будто мы буквы, чья финальная комбинация неважна.
Быть мифом здесь и сейчас, одновременно сознавая его, проживать мир во всей полноте его, зная об этом, будто не потеряв сознание от болевого шока, будто в замедленной съемке видеть, как рвется кожа и дальше и как тебе зашивают ее; не теряя сознания, зависать на краю между жизнью и смертью в этой единственной точке единения с миром, наблюдать, как служители мироздания разделяют тебя на части и после соединяют наново, - это прекрасно, но так не бывает. Так было, но больше не надо. Мы сшиты надвое и с миром воедино, нас не распороть, не разъять, нам не перестать быть, нам о себе вспомнить в каждой точке значимой пустоты. Нас нет. Как нет мифа за пределами первичной знаковой системы.
[Не существует позиции вненаходимости для нас самих.]

Я улыбаюсь и мне не больно. Я знаю, что мы умрем лет через шестьдесят, так и не узнав всего, чего бы хотелось. Нам будет весело и страшно, больно и грустно, что-то сложится хорошо, а что-то уже никогда не будет. Но теперь мы отдаемся своему веселью до конца, не зная о его амбивалентности.
lutchique: (шутовство)
Ни к чему нам теперь излишняя романтизация, потому что, как ты сам понимаешь, встать вровень в сократовской смерти нельзя (значит, нам остается только обычная, а это уж вовсе лишено всякого смысла), не с другим вровень во всяком случае, туда по одному приходят, да так по одному, что где-то обязательно останется тоскующий Критон, а потому и остается за мной полное право любую из смертей презирать, опускать руки, говорить: "Ну и оставайся здесь один", но потом, конечно, все равно брать за руку и тащить вперед, наверх, в гору, потому что встать вровень с кем-то можно лишь в жизни, можно, нужно, встанем.
Только нет, проблема все-таки в том, что кто-то непременно останется сидеть там один, упрется, не пойдет дальше, и, когда ты уйдешь, будет все окликать тебя, чувством вины лежать под самым твоим сердцем, к пути - неуместно романтизированному - призывая, и хоть самыми правдивыми словами, да соврет, сам того не ведая, просто не в силах ни к жизни, ни к смерти двинуться. [И в этом глубочайший пессимизм его.]
А я так устала от чувства вины. 
От сохраняемой верности, кому неведомо.

И вот еще: нет большей радости, чем видеть любимых людей счастливыми. 
lutchique: (шутовство)
Не помню имен и событий, сюжетных ходов и главных героев, мир утрачивает свои очертания и смутными ассоциациями пытается вновь обрести себя. Пока кто-то другой вписывает меня второстепенным персонажем в текст своей жизни, я неясными параллелями, как по Лобачевскому, свожу совершенно разных литературных героев друг с другом, привожу их не то к общему знаменателю, не то общему числителю, за что любой бы уважающий себя (метафизический) литературовед непременному бы меня расстрелял (метафизически) и любой бы суд (метафизический, разумеется) оправдал его, но отчего-то моему сознанию важно подменять одни имена другими, называть Слепцова Тургеневым, а Рудина -- Оливейрой, хотя логичнее было бы говорить об Иванове, но наперекор всем традициям, я сваливаю несочетаемые ингредиенты в один не-магический котел, и варево пузырится, будто болото, и пар поднимается, что туман, размывающий очертания мира, как раз в тот момент, в который перестает существовать и самая рукопись [Мелькиадеса]
Мир идет по кругам прошлого, что настоящего, сообщая всему длительность, что импульс, а настоящее крутится своим собственным хороводом, а будущего никогда не было вовсе. И разрозненность происходящего ищет меня своей общей деталью: персонажем вторичным, периферийным, затекстовым - не стесняясь говорить о себе мною, вытягивая слова из меня, словно жилы.
И я перестаю отличать одно от другого, быть хоть чем-то, знать хоть что-то, теряю точку опоры, память жанра, стилистическую определенность, положение, звание, имя. 
lutchique: (шутовство)
фрагмент как эпиграф <к крику петуха и всему [не]случившемуся> )



И они все знают меня так, будто бы я с ними спала, из самого моего нутра, и каждый раз выходя им навстречу - выхожу голая изнутри; перед ними не может быть стыдно или неловко, перед ними вообще никак - ничто не задерживается внутри, ничто нельзя укрыть, спрятать, чуть только возникнувшее сразу становится видимым, лишь бывшее моим мне не принадлежит, у меня нет прав на осознание своих эмоций, нет даже права на ощущение интимности происходящего; они лишают меня очертаний, вкуса и голоса; они знают меня так, что я не могу их бояться и уже никогда не смогу от них уйти, скрыться от их глаз, отказать им в ночлеге; и я знаю их так, как только знает путника дом на южном полюсе, дом вне системы координат, вне трагедий и смерти, вне жизни, дом, из которого выходишь в тот же момент, в который зашел, но отдохнувшим перед дальней дорогой; и мы знаем друг друга так, как знают разучившиеся отличать хорошее от плохого, пустое от полного,  голое от одетого, тайное от явного, любовь от нелюбви, от небытия бытие.
И я теперь не могу сказать ничего, ибо перепуталось слишком личное с вопросами литературы, неотделимо вдруг стало, и в глаза смотреть сил нет теперь, и рот не нем, и остаться голым нельзя, в слова облекаясь, и спадают слова, обнажая невысказанное, и Саломея останавливается у края пропасти, ни одного покрывала не сняв, и не ведает более, чей путь пройти должна была, и не видит трагедии, из-за плеча чужого выглядывающей, и не слышит ничего более, и не говорит. 
lutchique: (un jour)
Каждую ночь я пишу несуществующие письма, и кажется, что нет ничего их важнее, но каждое утро я знаю, что так будет правильно - никогда не быть им в действительности.

миф

May. 24th, 2011 09:15 am
lutchique: (прятаться)
 С каждым человеком есть какой-то общий миф, который принадлежит только двоим, который в момент зарождения можно рассматривать как "пункт сокола" в этой новелле расхождения в разные стороны, но эта новелла не имеет как такового конца, она длится постоянно, постепенно утрачивая качество времени и пространства, переставая даже быть воспоминанием как таковым, существуя как данность, все равно что родинка на левом ребре, (и не это ли берксоновская-прустовская la durée?), об этой данности уже не помнишь (тебе нет в ней необходимости, все равно что в шраме на правой ладони), но вдруг она актуализируется этим общим мифом, актуализируется сначала для одного из двух, но соблазн поделиться со вторым очень велик, неизбежно подспудное: "Смотри! Помнишь? Это наше", и разделяют этот миф снова и снова, проживают каждую его метаморфозу, шагают вперед, сохраняя неподвижность в этой единственной точке соприкосновения, втайне дорожа этой родинкой и этим шрамом, этим неизбывным диалогом, стоит только столкнуться нос к носу друг с другом и мифом, - "Что? - Ничего". 

Profile

lutchique: (Default)
лючик

July 2017

S M T W T F S
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526 272829
3031     

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 28th, 2017 04:46 am
Powered by Dreamwidth Studios