lutchique: (тонкая девочка)
"Да нет у тебя бывших. Ты их всех любишь."
lutchique: (лючик)
Встретилась, если не со всеми, то с кем-то, говорили пусть не обо всем, но странно смотреть на то, что из меня выходит, когда спадают оковы, почти позабытое чувство, каково это снимать с себя себя и открываться, становясь собой. Что обнаружится, когда начнешь приоткрывать одну за одной эти двери? Сколько дверей успеешь открыть? Кем окажешься, когда приоткроешь человеческую сторону себя (взамен, например, академической)? И хотя мне немножко дико и странно от того, о чем порой заговаривала, сама того не ожидая, мне нравилось снова быть -- и обретать себя через отдачу себя другому. Нравится касаться другого, пусть даже не осязая. I haven't touched anyone for such a long time.
Кроме реальных разговоров в голове застряли обрывки, которые я не знаю, кому приписать, и, может, они просто приснились. 
lutchique: (у моря)
Как это грустно и жалко, что все мы идем к кому-то, чтобы побыть какими-то еще, какими сейчас почему-то не можем быть. Никакая любовь, лишь тоска по несуществующим нам. 
lutchique: (шива)
Вопрос о морали, который решается в пользу сохранения целостности путем сохранения верности себе. Но как быть, когда обе альтернативы таковы, что сказать каждой "да" - остаться верным себе, сказать "нет" - изменить и мучиться. И вот уже ты, как расшибивший лоб дурак, взвешиваешь все за и против, пытаясь измерить что-то совсем неизмеримое и несоизмеримое. И ты остаешься с чувством приобретения и утраты, пытаясь ухватить выскальзывающее из рук, хоть чуть-чуть ухватить. А правильного нет, нет, нет. Есть лишь прекрасное и хаотичное, и от этого щемит в сердце.
Иногда мне кажется, что раздать всем себя - это и было бы самым верным способом остаться целой. 
lutchique: (шива)
Может быть, оттого, что все возвращается - слишком долго было в состоянии войны. Может быть, оттого, что внутренний воин проснулся, после того, как кто-то за него отрыдал и кто-то еще смотрел на тот прекрасный, удивительный хаос, которым не складывался мир; но воин захватил бразды правления и пытается ухватить разлетающиеся части и составить мир по своему образу и подобию, скроить, как ему было бы угодно, и чтобы никто не спорил, ни за что ему не перечил. Эта внутренняя, почти неудержимая экспансия, которая не вырывается за пределы грудной клетки и в сознании строит прекрасные дворцы прям на минных полях.
lutchique: (un jour)
Жизнь развернулась набоковской темой, единственный вопрос, который еще есть, - каким останется прошлое, поскольку теперь мы можем запомнить его любым: обидой, счастьем, пустотой. Ощущение расколовшейся - но без семантики раскола как катастрофы как разрушения как хаоса - раскрывшейся вдруг на две половинки скорлупки, выпустившей тишину, опустившейся и поглотившей, но лишенной оценки, вкладываемой в каждое из возможных к использованию для ее характеристики слов, - тишина нейтралитета, нуля, пространства, существующего еще до точки отсчета. Нас неудержимо качало, трясло и подбрасывало в нашем ощущении рушащегося и переживающего свой конец мира - когда эсхаталогизм выступал как некая модель, помогающая нам объяснить наступающий хаос и в сущности упорядочить для нас мир (барнсовская тема), - но то был лишь инверсионный след уже наступившего отсутствия того, что казалось правдой. Вышедшая наружу правда отнесена в уже прошедшее и случившееся, никак не связанное с настоящим, потому наступила тишина, что гул взрывов и летящих под обрыв поездов давно смолк, - и лишь теперь перестал звучать у нас в ушах. - Как ты можешь еще сидеть со мной рядом? - (Я ничего не чувствую.) Вопрос только в том, каким запомнить прошлое. Будто стеклянный шарик, тусклый, с неразличимыми очертаниями города внутри и неопределимыми погодными условиями, он мог бы изображать снежные рождественнские праздники или руины с идущим с вечно черного неба пеплом, или так и остаться тусклым, не подверженным тряске и природным явлениям. 
lutchique: (Default)
Последние дни все навязчивее встречи с бездной, как будто она за каждым действием, событием и проблемой. При ней все это кажется картонным и как будто высосанным из пальца. Ты пришел сюда, ты очень старался, ты искал подступов и выходов, приложил все усилия, какие смог, а она смотрит на тебя да и не смотрит даже и засмеялась бы, будь она человеком, а не бездной. Любая нежность, любое влечение и желание пасуют перед ней, как будто их и не было/не должно было быть вовсе. Любая эмоция оборачивается своей несостоятельностью, или у меня просто нет ни одного достаточно сильного чувства. От этого начинает трясти. И вот ты стоишь с банкой грибов в одной руке и вилкой в другой и ревешь, так долго, и понимаешь всю вообще нелепость ситуации, и ничего не сделать, но где-то очень глубоко тебе смешно.
lutchique: (Default)

Мне так хорошо знакома эта близость с места в карьер, откровение первых встреч, после которых вовек не собрать одежды и не изменить правил игры, "мы пока мало знакомы, так что можно быть искренними", но наоборот уже никогда не получится, кто знал бы тебя лучше, чем те, кого ты порой не видишь годами.
Предельное доверие и незащищенность обнаженного нутра, у которого как будто и вовсе никогда не существовало внешней оболочки.

Но оказалось, можно узнавать друг друга изо дня в день и каждый раз оказываться ближе, хотя казалось куда уже.  Рассказывать о прошлом, как о лишенном боли и значения в настоящем, будто небрежными штрихами завершая портрет - "да, кстати". Быть тем, что ты есть не в исключительности ситуаций, а в их повседневености, уютно расположившись не в вечности, но в лишенном надрыва актуальном настоящем.
Близость, растворенная в мелочах, пронизывающая ежедневные повадки, слова и жесты, расставляющая перекрестные ссылки внутренних шуток и совместно нажитых историй.

lutchique: (прятаться)
Когда невстречи затягиваются и ожидающая пустота устает в ожидании -- а я всегда коплю впечатления и образы, бережно стараясь их не расплескать, и они хрупко цепляются друг за друга, как пленка горки воды на краю чашки, -- мне начинает казаться, что мир рухнул, между нами разверзлась бездна и происходит какая-то катастрофа; мне не кажется, что мир можно восстановить, а чаша всегда летит в пропасть, разлетаясь на множество осколков и брызг, как мир, чьи разорванные края мне никак не удается ухватить. А потом мы встречаемся, и оказывается, что нет никакой катастрофы и мир не сошел с рельсов и не сбился с курса.

Невстречи страшны незнанием, ведь что-то меняется, а я не знаю что. Лишенный рассказывания (и возможности прямого наблюдения) мир перестает существовать.
lutchique: (universe)
Порой не являющееся чем-то особенным в ряду себе подобных и не такое нечастое явление оказывается мигом, границей, краешком мира. Он преображается, и все видно -- и все прекрасно, и отовсюду льется белый свет. Это похоже на стихи или на музыку, на момент художественного творения (а любое творение художественно). И ты не узнаешь и не вспоминаешь эту не новую в общем-то мысль, но вдруг чувствуешь, чувствуешь прекрасное. И тогда еще забываются слова, и чтобы припомнить их, нужно насильно выключить себя из этого мига: невыносимой мукой подбираются такие чуждые, незнакомые, как будто деревянные слова, и сложив их в востребованную фразу, на ощупь возвращаешься к краю сотворения мира, и он неизбывно прекрасен. И лишь невзначай уснув, можно проснуться обратно в обыденный мир.


Прослушать или скачать Концерт № 2 c-moll для фортепиано бесплатно на Простоплеер
lutchique: (у моря)
Разговоры о любви не имеют смысла. В большинстве случаев они бесполезная трата времени, не имеют практической ценности. Любовь проявляется в мелочах, поступках, требовании правды. В сотне явлений, которыми мы избегаем ее названия. Ей не было начала, ей не будет конца. Так только рассказываются истории - с зачином и открытым финалом. А о ней, завершая рассказ, мы просто забудем упомянуть. 
lutchique: (шива)
От многочисленного повторения истории в рассказывании перестают звучать грустно. Эта вселенская тоска перегорает еще до своего наступления, все шестьсот с лишним печалей Брод гасят огонь, валит сырой густой дым, как тот, что бы ты выдохнул через нос, рассказывая в очередной такой раз историю о несложившемся всем. "Ты говоришь, как философ, а я призываю к девочке внутри тебя." Девочки умирают в шестнадцать, а нам уже много тысяч лет, мы выдыхаем дым неразгоревшегося всего, в нас осталась лишь эта безличная вселенская любовь и рассудительность, давно заученные роли повторяются сами в себе о себе собою, а мы говорим, выдыхая дым многих, многих печалей Брод, и больше не печалимся ни о чем. 
lutchique: (шива)
Все это слишком сюрреалистично, и нужно переставать искать ответы. Но если уж исчезают слова "хочу" или "можно", может ли оставаться "нужно"? Это удивительное безразличие, но вот же, гляди, удивительным рефреном к БГ, каким-то неясным, интуитивным повтором. Хорошо, что нам ни в чем не нужно признаваться.

Хотя любовь - это странная вещь,
И никто не знает, что она скажет.
Но мы же взрослые люди -
Мы редко рискуем бесплатно.
Да и что мы в сущности можем?
Разве что рассказывать сказки
И верить в электричество забыв,
Что мы сами что-то умеем.
Или, может быть, поздно ночью,
Когда уже никто не услышит,
Глядя вслед уходящей звезде,
Молиться за то,
Что делают те, кто влюблен.


А ведь это совсем даже не о влюблен, хотя мне и удается наконец описать в привычных терминах ту зачем-то любовь, в которой признаются, от которой хотят детей и замуж, как невозможность провести границу между эросом и филией, когда они так безнадежно слились и перемешались, тогда наверное; впрочем, откуда я знаю.
Удивительное чувство ничего происходящего, не за чем происходящего, мне трудно сформулировать и передать это безоценочное восприятие, то, как поминутно выщелкивает из событийного континуума, оставляя в беспредметном, растерянном (скорее утратившим фокус) созерцании, и все начинает продолжаться помимо, как будто я многорукий шива и каждая из рук созерцает что-то, все эти книги, виды деятельности и привязанности где-то там - блуждают меж рук, утекают сквозь пальцы; и протекая тебя насквозь, но вовсе не наполняя, потому что не остается зримых краев, заставляет искать себе выражение, пускаясь в словесные танцы, будто бы разное, новое, чудное. 
lutchique: (Default)
[Все эти путешествия где-то по бескрайним метафизическим просторам приносят успокоение, и линия событийная постепенно выпрямляется, становясь собой, соединяя в себе все лучше, что пока есть].

Однако оказалось, что во мне (!) выключили нежность, или открыли какой-то кранчик, и она вся незаметно вытекла. И вроде бы все остальное осталось как прежде, мир не разваливается и не перестает функционировать, у меня даже нет к нему нареканий, но в отсутствии нежности все ощущается абсолютно по-другому и очевидно как-то не так. Руки тянутся, слова произносятся, а в голове молчаливое недоумение неоновыми лампочками, мол, ну вот и что. Надо сказать, портит всю картину.

Как в том дурацком фильме "Последняя любовь на земле", где люди постепенно лишились обоняния, вкуса, слуха и зрения, когда потеря того или иного чувства вдруг обнаруживала до сей поры не замечаемые и не связываемые с ним аспекты жизни, которые теперь, конечно, тоже утрачивали смысл.

Разменять переизбыток любви, слишком уж исходящей из слишком личного отношения к миру, (как будто он напрочь соткан из твоих личных эмоций и восприятий) на припоминание того, что "в мире есть вещи поважнее любви", приятно, поскольку правдиво. Нежность же даже не вышло разменять на цинизм. И если бы ощущению ее отсутствия сопутствовало бы отсутствие и других чувств, было бы логично. Или если бы это открывало новый - чуть более истинный - взгляд на мир, то куда бы ни шло. А так - совершенная лажа.

Ну, мы все взрослые и знаем, что бытование бесчувственной деревяшкой вечно длиться не может, но включите мне нежность обратно поскорее, пожалуйста. 
lutchique: (женщина)
В настоящем мне хотелось бы не захлебываться прошлым, и при каждой встрече, когда разливается волна детского отчаявшегося неудержимого плача, не чувствовать себя приколоченной ко всему этому бытию неизбывным чувством вины, мешающимся с горячим, лишающим дыханья раскаянием, и чтобы не тянуло под сердцем болью, отдающей горечью и едва уловимой обидой от и на бессмысленность, невыносимую бестолковость всех этих риторических и не_ фигур; мне хотелось бы, чтобы каждая из дотоле так исправно осуществлявшихся метафор утратила свое значение и перестала бы быть и чтобы в постепенно осуществляющейся свободе переставали быть чувства, оценивавшие раньше мир, а теперь оставляющие его в его наивности. И мне бы хотелось видеть все ровно так, как оно есть, быть везде и для всех, но выйти, выйти за пределы желаний, обещаний и невозможностей. Мне кажется, мне так хочется, за всеми этими покрывалами, танцем и наготой стоит, существует, является равнодушным нечто большее, нечто существующее помимо. И мне хотелось бы быть помимо. 
lutchique: (прятаться)
Не может быть никакой измены, кроме как себе самому. Дело, например, вовсе не в том, что твое действие, совершенное под влиянием или даже скорее от несопротивления тому или иному пресловутому инстинкту, отражается на ком-то другом, но в том, что ты, не предпринимая ничего - то есть ничего не выбирая, - отступаешь от однажды уже тобой совершенного выбора. И если же этот первичный выбор никогда и не был осмыслен тобою как таковой, тогда нет и никакой измены: последовательность невыборов очень оправдательна, такая позиция безразлична и безоценочна. А, следовательно, не существует абсолютно никаких правил и было бы в некотором смысле очень глупо ждать от кого-то "честного" по отношению к тебе поведения.

Ева.

Jul. 23rd, 2013 01:38 pm
lutchique: (universe)
Первые люди не знали ничьих имен. Вкусив запретного плода, оглядевшись и почувствовав какую-то усталость, они начали забывать имена: змея, рая, бога. Они не назвали растения и животных, природные явления и смену времен; плод остался плодом, змей не стал искусителем, образа и подобия не разглядеть в зеркалах. Они не знали друг друга по имени, и, когда лежали под сенью дерева, не называли его таковым, и, когда занимались любовью, не называли это никак, и, глядя друг в друга, оставались беззвучны. И, слыша львиный рык, были безучастны, и, слыша крик умирающего животного, не знали что это, и когда кто-то кричал от боли, не знали, что это боль. От всех вещей они растеряли имена. И неназванное теряло очертания, становилось ничем: рай становился пустошью, небеса и земля теряли горизонт, они шли вдоль системы координат и в общем-то никуда.

Проснувшись, Ева оглядывается, и видит в первом мужчине Адама, и вспоминает каждое из имен. Она не помнит, как они произносятся, но хранит их под сердцем с того самого момента, как только они прозвучали: и видит дерево, и видит бога, и слышит, как лев догоняет антилопу, и кричит от любви. 
lutchique: (universe)
Наверное, все дело в том, что мы недостаточно друг друга любим. Никто не влюблялся в меня так, чтобы звать замуж, забыв все свои логические выкладки и то, что в конечном счете не выгорит. Да и я, несмотря на весь этот морок, стою у своих стоп-линий, под своими стоп-сигналами, потому что знаю - не выгорит, и не выгорает.
Мы любим друг друга очень и не соврали ни разу, мы правда хотим отдать всё в ту или иную минуту, но у нас есть тысячи но, логически обоснованных, абсолютно верных, предельно разумных, и мы не отдаем; не требуем взамен, просим по случаю, берем взаём, повторяем с завидной, сокращая до трех.
Наша любовь измеряется размерами вселенной, ее расширяющимися просторами, смещением к красному краю спектра, невозможностью вообразить состояние сингулярности и огромным, непередаваемым взрывом; нашу любовь нельзя и помыслить. Но мы решаем ее - такую бесконечную и огромную - через уравнение с пределами, забыв пририсовать перевернутую восьмерку, и наш ответ заранее очевиден: не выгорит.
Если знать наперед, чем закончится книга, то можно написать ее от любого начала, лишь бы по художественным законам привести к этому концу. У нас получается; это все хорошие книги, мы любим такие читать; мы не сильны в математике, но поднаторели в словах.
Но мы не любим друг друга так сильно, чтобы не заглядывать на последнюю страницу, чтобы не знать: не выгорело.

Когда-нибудь полюбим: кто-то другой, кого-то другого. 
lutchique: (шутовство)
Не удержалась - назагибала уголков.
P1010473
___
Удержание в сейчас по мере чтения и прочтении подобно любви; или тем ночам, когда кажется, что между нами и в нас не остается ничего кроме рассудка, кроме способности и попытки логического суждения, кроме неустанных постановок вопроса, поисков ответа и истины; подобно наличию -- в этом сейчас -- собеседника.
___
Отказ от подчеркиваний и нарочитого запоминания, уход от просчитанных наперед разговоров и просьб объяснения, но поиск тех, что вынуждают к предельному вниманию и запрещают капитулировать в молчание, требуя смелости бытия на равных.
Мое я другому случайно, моя реплика не необходима и даже вопросом остается без ответа; другой, который мог бы, но не становится собеседником, слушает, но молчит. И остается говорить буквами и лишь о том, что в форме слов (а не представленное само по себе вне изложения) не может требовать ответа - переживании, эмоции, ощущении - о восприятии, где важно именно последнее и его рефлексия (о всяких как, почему и что), но не важно то, что было воспринято.
Правда, еще можно быть голосом тому, что само по себе не порождает звуковой волны, можно играть чуть лестную, почти "пророческую" роль, и тогда другой тебе подыграет, ведь здесь не требуется ответа.
Неизбывная тоска по собеседнику, единственная, отчаявшаяся просьба к миру: п о г о в о р и с о м н о й. 
lutchique: (прятаться)
Что тебе еще надо и что тебе еще делать, изучай мир от края до края и помни, что у него нет краев, стой перед бесконечными небесами и пойми, что ты стоял здесь всегда, найди себя от и у начала времен, пойми, что у круга нет точки отсчета, начни повторяться, сбейся с пути и слова, сбей колени, ладони в ссадинах, смотри в это небо и в эту землю, пойми, что у горизонта нет никаких границ, перечитай все эти книги и вспомни о самом важном, и когда иногда вы стоите бок о бок в схватке за этот мир и с, расскажи это главное, стань проводником тому, что светом разъедает тебя изнутри, заговори вслух, пусть тебя посчитают вздорной, скажи - пусть услышит, будь проводником и точкой опоры всему, что в этом нуждается; стой у края небес, у бескрайности земли, к плечу плечом и дыши глубже, чем тот, кого только вынесло на берег, и знай, что и нет ничего больше.

[VNV Nation - Endless Skies]
lutchique: (женщина)
Мы провели с тобой множество ночей: когда мне грустно и страшно, когда тоскливо и больно, и ноет в груди, когда вот только что дочитала книгу, о которой мы с тобой уже говорили, говоря о другой, на кухне, помнишь, под желтым электрическим светом, с вином, тоже желтым, как в том анекдоте (про зеленую-красную смородину), и когда не остается ничего – я сбегаю к тебе по ночной улице, последними маршрутами ночных автобусов, хотя они ходят только до десяти вечера, а теперь уже полпервого ночи, и я доедаю фасолевый суп на твоей кухне, и на повторе – вот уже неделю – у нас играет одна и та же песня о падающих листьях, как будто бы уже понятно, что приближается осень, что приближается безвременье и для автобусов становится совсем неважным который сейчас час, потому что не ходят они за три тысячи миль, и у меня нет желтого вина, только свет от лампочки один в один, и книга, о которой мы с тобой еще почти не говорили; сказанное ночью, как все, сказанное до или после секса, самим сексом, но только словами, - остается в этой же ночи с видом на балкон, - но избегая памяти, не переносясь со временем в другие квартиры, не отдаваясь эхом другими ночами, полными скрипением холодильника и шелестящей по трубам воды; сказанное ночью остается несказанным, и мы слушаем, как падают листья сотнями наших ночей; я сбегаю в них сквозь тетрадные клетки, гиперссылки, кортасаровские слова; даже не закрывая глаз, отвечая на уже или еще не произнесенные реплики; кладу твою руку себе на живот, не могу уснуть совершенно и всю ночь напролет не удается проговорить, и я сквозь сон цитирую Кортасара, нам быть и не быть в трамвае, в ночном автобусе, который не ходит после десяти вечера.
[конец августа]

lutchique: (шутовство)
"расскажи мне о чем твое горе -
я приму твою боль, как свою"

(Сплин "Звери")

"...герой завладевает автором. Эмоционально-волевая предметная установка героя, его познавательно-этическая позиция в мире настолько авторитетны для автора, что он не может не видеть предметный мир только глазами героя и не может не переживать только изнутри события его жизни..." (М. М. Бахтин "Автор и герой в эстетической деятельности"), --

Мне раньше казалось, что по-другому не бывает, и слишком навсегда и всерьез принимали друг друга, и у меня до сих пор болят чужие раны. Но потом кто-то берет тебя за руку, говорит какие-то простые и правильные слова, и будучи не навсегда и не то чтобы всерьез, и, как бы походя и мимо, прощает тебе твое чувство вины:

"...во всех нормах Христа противоставляется я и другой: абсолютная жертва для себя и милость для другого. Но я-для-себядругой для бога. Бог уже не определяется существенно как голос моей совести, как чистота отношения к себе самому, чистота покаянного самоотрицания всего данного во мне, тот, в руки которого страшно впасть и увидеть которого — значит умереть (имманентное самоосуждение), но отец небесный, который надо мной и может оправдать и миловать меня там, где я изнутри себя самого не могу себя миловать и оправдать принципиально, оставаясь чистым с самим собою. Чем я должен быть для другого, тем бог является для меня. То, что другой преодолевает и отвергает в себе самом как дурную данность, то я приемлю и милую в нем как дорогую плоть другого." (М. М. Бахтин "Автор и герой в эстетической деятельности"), --

Естественно, вместо бога и Христа подставить просто человека.
Спасибо тебе, мой дорогой другой.

lutchique: (шутовство)
Карнавальное веселье весело именно потому, что празднующие не знают о его амбивалентности, они отдаются веселью до конца, как потом предаются своему горю, они живут только сейчас, как умирать им единожды, они не знают, что смех их серьезен и что смерть с жизнью танцуют одно, - у них веселье.
Миф прекрасен и действен только до тех пор, пока существует на уровне первичной знаковой системы, пока он - безотчетно - мир, фабула, сюжет, действие, мысль, эмоция, восход солнца, грустные вести, выколотые глаза, рождение, смерть. Вспомненный сознанием, а не телом, миф на уровне вторичных и третичных знаковых систем, бесконечно далек от того, что мы есть: мы припоминаем, мы говорим: "Так всегда было", мы оборачиваемся, но точно не знаем куда, ищем глазами, точно не зная что, кругом туман и потемки; вторично, как переработанные отходы, использованное слово "миф" служит нам точкой опоры, длинной тросточкой, которой мы наугад ищем кочки, - но ничего не находим; и лишь когда забываемся вдруг и начинаем жить вплоть до самой смерти, с нами случается тот самый позабытый, изначальный и неизбежный миф, но мы не знаем об этом.
Постмодернизм никому не нужен: игра мертвецов в мертвые кости грозит то "непристойной математикой вины", то экзистенциальной заброшенностью и чувством фатального одиночества. Это игра без начала и без конца, как будто у нас есть множество жизней, как будто нас уже нет, будто мы буквы, чья финальная комбинация неважна.
Быть мифом здесь и сейчас, одновременно сознавая его, проживать мир во всей полноте его, зная об этом, будто не потеряв сознание от болевого шока, будто в замедленной съемке видеть, как рвется кожа и дальше и как тебе зашивают ее; не теряя сознания, зависать на краю между жизнью и смертью в этой единственной точке единения с миром, наблюдать, как служители мироздания разделяют тебя на части и после соединяют наново, - это прекрасно, но так не бывает. Так было, но больше не надо. Мы сшиты надвое и с миром воедино, нас не распороть, не разъять, нам не перестать быть, нам о себе вспомнить в каждой точке значимой пустоты. Нас нет. Как нет мифа за пределами первичной знаковой системы.
[Не существует позиции вненаходимости для нас самих.]

Я улыбаюсь и мне не больно. Я знаю, что мы умрем лет через шестьдесят, так и не узнав всего, чего бы хотелось. Нам будет весело и страшно, больно и грустно, что-то сложится хорошо, а что-то уже никогда не будет. Но теперь мы отдаемся своему веселью до конца, не зная о его амбивалентности.
lutchique: (un jour)
Она прожила в своей голове все возможные жизни с ним: одну, вторую, третью – все варианты жизней и все варианты нежизней, они вместе жили, умирали и не жили никогда; они были знакомы до рождения и никогда не встречались после смерти; рожали общих детей, спали друг с другом украдкой, при случайном знакомстве лишь коротко пожали руки; она рожала детей от других, он имел детей от другой; ждали счастливого финала, не имея ничего общего или взамен, спасали друг друга от тюрьмы, следствия, слепоты, сглаза, случайного секса, искали выходов и были чужими, жили в разных городах, были литературной метафорой, по ночам читали, писали письма, никогда не добавляли друг друга в сети в друзья; мы прожили все эти жизни, не прожив ни одной из них.
А потом эти жизни стали подменяться другими – счастливыми, долгими, равными, безжертвенными, спокойными, у реки, на солнце, со сверстниками, бесконечными, легкими, но все они оборачивались лишь непрожитой нежизнью с ним.
lutchique: (лючик)
И когда мы все обернемся назад, станет ясно, что именно я был тем, кто всех [нас] предал.
И это отличное начало для рассказа.
И это отличное окончание для рассказа. Вот только нет никакого рассказа, здесь речь идет только о том, что не случилось, только о главах, что можно было бы переставить, только об отражении в огромном зеркале в ресторане "Полидор", только о той книге, что я непременно должна тебе подарить, о том, чего во имя мы меняли свои, спрягали и путали; здесь речь только о том, как мы стали друг другу никем
Это все видят победы и поражения, это все поздравляют или приносят соболезнования (в сумке что ли? в корзине?), а я вижу нашу с тобой нерожденную жизнь, неумершую смерть, непринесенную жертву, неразошедшиеся дороги развилки, это все говорят тебе будничное и важное, а я отмалчиваюсь, потому что что сказать в том мире, где не рождалось слов, где умерли все слова, что сказать на границе где н а с уже нет, но где н е н а с быть не может, что сказать тебе сразу после предательства, что сказать сразу после отъезда, что говорят, когда устают ждать, а дождавшись не могут быть кем-то, никем лишь, но таким, кто тебе в каждом трамвае встречаться будет, не захочешь даже когда, в каждом трамвае и книгах через одну; ты ступаешь с подножки вниз и никого не видишь, и открыв дверь кафе и задумавшись, никого не пропускаешь, и оставшись один, видишь - никого нет, и открыв книгу на произвольной странице, знаешь - нет никого, спать ляжешь ни с кем, во сне никого не встретишь; и откроешь глаза - нигде, где нет никого, никого, никого
Кортасаровскими реминисцценциями насквозь прошито припоминание окружающего, дневниковыми записями для рассказа полнятся неотправленные смски, удаленные записи в жж, вордовские файлы и тетрадные листы, невероятной разрозненностью толпятся в голове мысли, кричат, просятся стать единым текстом, но никакого текста не может быть, потому что и истории никакой нет
lutchique: (тонкая девочка)
и она вдруг увидела отчетливо и ощутила, как легла бы под него, проводя рукой по его лбу, руку его чувствуя под собою, совпадая с ним по контуру, но почти не касаясь, и какая бы в этом была воздушная легкость, как невесомы бы они были [будто их не было уже вовсе], и как, почти призрачные, замерли бы, никогда не заканчиваясь, и она бы очертила контур его всем своим телом, каждой клеточкой исчезающую пустоту его (исчезающего его); и подумала, как переставали бы быть вещи, как исчезали бы противоположности, а вместе с ними и единства, как сквозил бы холодом космос в невесомости их соприкосновений, и как наконец наступил бы момент до
                                              первого вдоха,
                                                             
слова,
                                                               
духа над бездной
lutchique: (лючик)
Все состоит из мелочей, мне удивительно, что можно раздевать друг друга так медленно: аккуратно, по одной зараз, расстегивая пуговицы, а после сложив и повесив на спинку стула, снять тоску по непонятной причине, ослабить ремень на одно деление, сказав, что любишь некоторую вещь (фильм, или книгу) нежной любовью, скинуть ботинки, заговорив о давшейся тебе зачем-то литературе, и, сидя уже в домашних тапочках, вникать в программу для записывания музыки, опустить руку в не свой карман,  по ошибке, потому что сидим близко, вытащить оттуда затертый билетик, что-то почти не читаемое и лишь смутно уловимое, и, не заметив даже, переложить в свой карман, снимать браслеты и, протянув руки за шею, расстегивать замочки подвесок, отвечая на что-то "наверное, да", и снимать с языка, вынимая из самой глубины горла, слова, постепенно становясь обнаженней на еще одну тишину, и так - одно за одним - не спеша - пока не останется ничего, кроме нас самих, затерянных [ранее] в своих личных мифах, о которых и знать-то другому не положено, обретая себя вне всех возможных предысторий. 
lutchique: (шутовство)
Ни к чему нам теперь излишняя романтизация, потому что, как ты сам понимаешь, встать вровень в сократовской смерти нельзя (значит, нам остается только обычная, а это уж вовсе лишено всякого смысла), не с другим вровень во всяком случае, туда по одному приходят, да так по одному, что где-то обязательно останется тоскующий Критон, а потому и остается за мной полное право любую из смертей презирать, опускать руки, говорить: "Ну и оставайся здесь один", но потом, конечно, все равно брать за руку и тащить вперед, наверх, в гору, потому что встать вровень с кем-то можно лишь в жизни, можно, нужно, встанем.
Только нет, проблема все-таки в том, что кто-то непременно останется сидеть там один, упрется, не пойдет дальше, и, когда ты уйдешь, будет все окликать тебя, чувством вины лежать под самым твоим сердцем, к пути - неуместно романтизированному - призывая, и хоть самыми правдивыми словами, да соврет, сам того не ведая, просто не в силах ни к жизни, ни к смерти двинуться. [И в этом глубочайший пессимизм его.]
А я так устала от чувства вины. 
От сохраняемой верности, кому неведомо.

И вот еще: нет большей радости, чем видеть любимых людей счастливыми. 
lutchique: (шутовство)
Не помню имен и событий, сюжетных ходов и главных героев, мир утрачивает свои очертания и смутными ассоциациями пытается вновь обрести себя. Пока кто-то другой вписывает меня второстепенным персонажем в текст своей жизни, я неясными параллелями, как по Лобачевскому, свожу совершенно разных литературных героев друг с другом, привожу их не то к общему знаменателю, не то общему числителю, за что любой бы уважающий себя (метафизический) литературовед непременному бы меня расстрелял (метафизически) и любой бы суд (метафизический, разумеется) оправдал его, но отчего-то моему сознанию важно подменять одни имена другими, называть Слепцова Тургеневым, а Рудина -- Оливейрой, хотя логичнее было бы говорить об Иванове, но наперекор всем традициям, я сваливаю несочетаемые ингредиенты в один не-магический котел, и варево пузырится, будто болото, и пар поднимается, что туман, размывающий очертания мира, как раз в тот момент, в который перестает существовать и самая рукопись [Мелькиадеса]
Мир идет по кругам прошлого, что настоящего, сообщая всему длительность, что импульс, а настоящее крутится своим собственным хороводом, а будущего никогда не было вовсе. И разрозненность происходящего ищет меня своей общей деталью: персонажем вторичным, периферийным, затекстовым - не стесняясь говорить о себе мною, вытягивая слова из меня, словно жилы.
И я перестаю отличать одно от другого, быть хоть чем-то, знать хоть что-то, теряю точку опоры, память жанра, стилистическую определенность, положение, звание, имя. 
lutchique: (шутовство)
фрагмент как эпиграф <к крику петуха и всему [не]случившемуся> )



И они все знают меня так, будто бы я с ними спала, из самого моего нутра, и каждый раз выходя им навстречу - выхожу голая изнутри; перед ними не может быть стыдно или неловко, перед ними вообще никак - ничто не задерживается внутри, ничто нельзя укрыть, спрятать, чуть только возникнувшее сразу становится видимым, лишь бывшее моим мне не принадлежит, у меня нет прав на осознание своих эмоций, нет даже права на ощущение интимности происходящего; они лишают меня очертаний, вкуса и голоса; они знают меня так, что я не могу их бояться и уже никогда не смогу от них уйти, скрыться от их глаз, отказать им в ночлеге; и я знаю их так, как только знает путника дом на южном полюсе, дом вне системы координат, вне трагедий и смерти, вне жизни, дом, из которого выходишь в тот же момент, в который зашел, но отдохнувшим перед дальней дорогой; и мы знаем друг друга так, как знают разучившиеся отличать хорошее от плохого, пустое от полного,  голое от одетого, тайное от явного, любовь от нелюбви, от небытия бытие.
И я теперь не могу сказать ничего, ибо перепуталось слишком личное с вопросами литературы, неотделимо вдруг стало, и в глаза смотреть сил нет теперь, и рот не нем, и остаться голым нельзя, в слова облекаясь, и спадают слова, обнажая невысказанное, и Саломея останавливается у края пропасти, ни одного покрывала не сняв, и не ведает более, чей путь пройти должна была, и не видит трагедии, из-за плеча чужого выглядывающей, и не слышит ничего более, и не говорит. 
lutchique: (un jour)
Каждую ночь я пишу несуществующие письма, и кажется, что нет ничего их важнее, но каждое утро я знаю, что так будет правильно - никогда не быть им в действительности.

lutchique: (Default)
Мне бы пропеть тебе теперь песнь песней соломонову, пропеть с тобою на разные голоса, ей бы теперь петь с тобою голосом одним, так, чтобы звучали слова, из беззвучности вырываясь, будто не языком древним, священным будучи, но звуком, ранее незнаемым, отзывались, как будто из нутра просыпавшись; нам бы пропеть таковую, из книги книг заигравшую, и чтобы раны тогда, избыв до конца собою и выбыв боль свою в бытие своем, переставали быть, зарастая-затягиваясь; и проснуться тогда можно б стало, выспав все, что быть только могло, не могло и не было, и сна бы во сне не случалось более, и тогда б тонувшие в море, пред ними не расступившемся, истонув и вытонув, тонуть перестали, и грех их, падая с яблонь, грехом бы быть перестал, и не качался б более человек, имени навсегда лишенный, на ветке яблоневой, и когда б в дверь твою постучали, ты бы вышел навстречу, путь начав, нас по имени вспомнив, но окликнуть уже не успев, и исчезли бы стены, в неразличимости раньше существовавшие и теперь лишь будто светом из окна разбуженные, будто не было вещей никогда изнутри их, и солнечное сплетение не пересекала бы молния, к низу самому живота идущая, и нечего было бы расстегивать более, менее, и идти бы теперь можно было бы, куда идется тебе лишь, будто б глаза открыл и слово первое готов вымолвить, будто тень того самого Слова, и нам бы спеть его теперь, на голосов бесчисленное множество, испев до конца до начала, воедино сливаясь.


***

Feb. 13th, 2012 08:17 pm
lutchique: (Default)
И к чему Саломее теперь ее покрывала, и зачем ей танец теперь ее? Оставайся одетой! Будь неподвижной.  И, кутаясь в мифологемы и сакральные числа, пусть стоит невидим крест твой, и, трижды отброшенный, пусть оказывается граблями. И только тогда могла бы крик петуха услышать, когда б, связав покрывала свои, на дно пропасти спустилась, но и там бы не услышала, ибо другие звуки и музыка другая, покой где. Но и не примеряй  на себя имя чужое, покуда не помогаешь ты им вниз спуститься, от падения смертельного оберегая, но, оставляя на краю их, сама падаешь. Но кому нужна нагота твоя и танец на цыпочках - на зубьях грабельных - когда убежать пытаешься от креста своего, превращая в вешалку его для покрывал своих, покуда никогда не хотела крест ни один нести. Но самым страшным оказывается невозможность приятия и исполнения жертвы этой, непронесенность креста своего и за другого пути непройденность. И, отрицая жертвы принесение, танцуешь и падаешь, оттого лишь что принести ее не можешь, нет ничего у тебя, что бы ритуалом священным разделить и соединить наново можно было, но только семь покрывал, семь имен, семь масок; семь иллюзий - что спасти их могла. И потому оставайся недвижима теперь, в бесконечности и тщетности боли своей, у подножья креста своего - невозможности искупления жизней их. 

миф

May. 24th, 2011 09:15 am
lutchique: (прятаться)
 С каждым человеком есть какой-то общий миф, который принадлежит только двоим, который в момент зарождения можно рассматривать как "пункт сокола" в этой новелле расхождения в разные стороны, но эта новелла не имеет как такового конца, она длится постоянно, постепенно утрачивая качество времени и пространства, переставая даже быть воспоминанием как таковым, существуя как данность, все равно что родинка на левом ребре, (и не это ли берксоновская-прустовская la durée?), об этой данности уже не помнишь (тебе нет в ней необходимости, все равно что в шраме на правой ладони), но вдруг она актуализируется этим общим мифом, актуализируется сначала для одного из двух, но соблазн поделиться со вторым очень велик, неизбежно подспудное: "Смотри! Помнишь? Это наше", и разделяют этот миф снова и снова, проживают каждую его метаморфозу, шагают вперед, сохраняя неподвижность в этой единственной точке соприкосновения, втайне дорожа этой родинкой и этим шрамом, этим неизбывным диалогом, стоит только столкнуться нос к носу друг с другом и мифом, - "Что? - Ничего". 

Profile

lutchique: (Default)
лючик

August 2017

S M T W T F S
  123 45
6789101112
13141516171819
202122 23242526
2728293031  

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 23rd, 2017 02:28 pm
Powered by Dreamwidth Studios