lutchique: (туман)
579. К психологии метафизики. Этот мир иллюзорен: следовательно, существует истинный мир; этот мир условен: следовательно, существует безусловный мир; этот мир исполнен противоречий: следовательно, существует мир непротиворечивый; этот мир есть становление: следовательно, есть мир сущий, — ряд ложных выводов (слепое доверие к разуму: если существует A, то должно существовать и противоположное ему понятие B). Эти выводы внушены страданием: в сущности это — желание, чтобы такой мир существовал; равным образом здесь выражается и ненависть к миру, который причиняет страдания, почему и изобретается другой мир, более ценный: — озлобление метафизиков против действительного принимает здесь творческий характер.
Второй ряд вопросов: к чему страдание? Здесь делается вывод об отношении истинного мира к нашему кажущемуся, изменчивому, полному противоречий:
1) Страдание как следствие ошибки — но как возможна ошибка?
2) Страдание как следствие вины — но как возможна вина? (всё это факты из сферы природы или общества, обобщённые и проецированные в «вещь в себе»).
Но если условный мир причинно обусловлен безусловным, то свобода и право на ошибки и вину должны быть также им обусловлены: и опять вопрос почему? Следовательно, мир иллюзии, становления, противоречия, страдания является продуктом некоторой воли: зачем?
Ошибка в этих заключениях: образованы два противоположных понятия, — и так как одному из них соответствует некоторая реальность, то таковая же «должна» соответствовать и другому. «Иначе, откуда мы имели бы противоположное ему понятие». Разум, следовательно, является источником откровения о «сущем в себе».
Но происхождение этих противоположностей не должно быть непременно выводимо из сверхъестественного источника разума, достаточно противопоставить действительный генезис понятий — они имеют свои корни в сфере практики, в сфере полезностей, и именно отсюда черпают свою крепкую веру (если не желаешь рассуждать согласно велениям этого разума, то тебя ждёт гибель; но этим ещё не «доказано» то, что этот разум утверждает).
Преувеличенное внимание, уделяемое метафизиками страданию, — весьма наивно. «Вечное блаженство» — психологическая бессмыслица. Смелые и творческие люди не принимают никогда робость и страдание за конечные вопросы ценности — это сопутствующие состояния: надо стремиться и к тому и к другому, если хочешь чего-нибудь достичь. Нечто усталое и больное у метафизиков и религиозных людей сказывается в том, что они выдвигают на первый план проблемы радости и страдания.
Также и мораль только потому имеет для них такую важность, что она считается существенным условием прекращения страданий.*
Точно так же и преувеличенная забота об иллюзорности и заблуждении: источник страданий лежит в ложной вере, что счастье связано с истиной (смешение понятий: счастье — в «уверенности», в «вере»).
Ф. Ницше. Воля к власти
lutchique: (лючик)
Личная ответственность.
Могу допустить существование людей, представителей этакого наивного сознания, которые не видят причинно-следственной связи между поступками и их последствиями, а оттого не знают, что одной из характеристик поступка является тот, кто его совершил, и что, вне зависимости от причин по которым, он несет за него ответственность; обладающий таким наивным сознанием не вменяет никому из окружающих и, соответственно, себе сопричастности происходящему, для него мир случается сам, будь то молния в небе или копье, отпущенное его рукой (тоже вполне автономной в таком случае) и попавшее в мамонта. Все остальные, наделенные более развитым сознанием, должны нести ответственность за совершаемые ими поступки. Причем не потому, что кто-то возлагает ее на них, не потому, что так установлено незаметными социальными механизмами, и не потому, что это соответствует некоторому ожиданию, а потому что это личный выбор - нести ответственность за то, что ты делаешь. Выбор, совершаемый не обществом, договоренностью или любым другим обидевшимся на тебя другим, но лично тобой, в каждом конкретном случае. Жизнь в принципе есть последовательность принимаемых тобой решений и делаемых тобой выборов, за которые потом всегда и с неизбежностью приходится расплачиваться, просто делать это нужно с широко раскрытыми глазами. Закрывающим глаза, отворачивающимся, лгущим себе и, имитируя наивность сознания, сознательно делающим выбор против признания не-автономности происходящего, я не вижу оправдания. Если ты не делаешь выбора в пользу этой ответственности, то зачем вообще ты живешь? Ведь если ты не признаешь себя неразрывно связанным с миром, активной частью его, способной влиять на него и живущих в нем, то получается, что для тебя ничто ничего не значит. То, что случилось само по себе и тем самым как бы (по)мимо нас, лишено нашей интимной к нему привязки: это событие могло быть, но точно так же его могло и не. Мир вообще приобретает смысл только в рамках нашей личной (само)определенности или, шире, в личной определенности себя через и для другого.

Свобода воли.
Человек совершает выбор и наделен свободой воли. Об условности оной можно говорить лишь при определенных обстоятельствах, детерминирующих нашу жизнь и с неизбежностью нас формирующих. Среда и гены - два фактора, влияющих на наше развитие. И чем более мы развиты, чем меньше в нас (психо-)физических отклонений, тем больше наша ответственность. В конечном счете я могу допустить условное отсутствие свободы воли - или крайне ограниченное ее проявление (возможность ее проявления) только в таких утрированных ситуациях, когда, например, человек с рождения воспитывается в рамках какой-то одной морали, лишен адекватного контакта с внешним миром и доступа к посторонней или дополнительной информации, отчего не развивается его способность мыслить, а суждения примитивны и базируются на одних и тех же простых, ежедневно внушаемых ему предпосылках, - такой человек действительно будет лишен свободы воли, потому что он даже не будет знать, что на каждый тезис есть свой антитезис, и потому поступать он будет только в соответствии с той моралью, которую в него вложили, и если она, например, заключалась в том, чтобы убить всех неверных, при первом же столкновении с миром он так и поступит. Вполне очевидно, что неспособность осмыслить содеянное некоторым образом снимает с него ответственность - в сущности он никогда не мог сделать свой выбор. Но чем больше информации и знания, чем развитие сознание и мышление, тем неоспоримее наличие в человеке свободы воли и тем выше его ответственность. "With great power comes great responsibility".

Прощение.
Не нужно извиняться за то, что ты еще не сделал, - нужно не делать. Не простить постфактум невозможно (хотя прощение - это тоже выбор), что подразумевает "я всегда прощу тебя" (но я рассчитываю, что мне не придется), но простить заранее невозможно в сути своей.

Зачем.
Невозможно позаботиться обо всех на свете, и в первую очередь приходится заботиться о себе (чтобы никому не пришлось). Но в конечном счете, ни одно из моих действий не имело бы смысла, если бы все это не было ради кого-то.
(В таком контексте, жажда познания отчасти крайне эгоистична, с другой стороны, помогает видеть мир таким, как он есть, что важно.)
lutchique: (шутовство)
Не помню имен и событий, сюжетных ходов и главных героев, мир утрачивает свои очертания и смутными ассоциациями пытается вновь обрести себя. Пока кто-то другой вписывает меня второстепенным персонажем в текст своей жизни, я неясными параллелями, как по Лобачевскому, свожу совершенно разных литературных героев друг с другом, привожу их не то к общему знаменателю, не то общему числителю, за что любой бы уважающий себя (метафизический) литературовед непременному бы меня расстрелял (метафизически) и любой бы суд (метафизический, разумеется) оправдал его, но отчего-то моему сознанию важно подменять одни имена другими, называть Слепцова Тургеневым, а Рудина -- Оливейрой, хотя логичнее было бы говорить об Иванове, но наперекор всем традициям, я сваливаю несочетаемые ингредиенты в один не-магический котел, и варево пузырится, будто болото, и пар поднимается, что туман, размывающий очертания мира, как раз в тот момент, в который перестает существовать и самая рукопись [Мелькиадеса]
Мир идет по кругам прошлого, что настоящего, сообщая всему длительность, что импульс, а настоящее крутится своим собственным хороводом, а будущего никогда не было вовсе. И разрозненность происходящего ищет меня своей общей деталью: персонажем вторичным, периферийным, затекстовым - не стесняясь говорить о себе мною, вытягивая слова из меня, словно жилы.
И я перестаю отличать одно от другого, быть хоть чем-то, знать хоть что-то, теряю точку опоры, память жанра, стилистическую определенность, положение, звание, имя. 
lutchique: (дерзость)
и спасибо всем тем, кто мигал дальним светом, принимая ответный сигнал, этим летом



lutchique: (женщина)
   Рядом со мной в автобусе военный юрист из Москвы, и я не знаю, как его зовут. Он мило улыбается и называет меня отчаянной, сорвавшейся во Владивосток в одиночку. А они с другом путешестуют и едут в поход в Находку, организованные.
   Только выйдя из автобуса, я вдруг не знаю, куда податься, то есть в Находке-то всего одна улица, но ведь что-то еще? Смутно припоминаю Портовую улицу и спрашиваю, как туда пройти, но по пути сворачиваю за рельсами - к речке. Поднявшись же на сопку по Находкинскому проспекту, тянущемуся через весь город, здороваюсь с Лениным, который везде одинаков, беру кофе с собой и спускаюсь по Портовой улице, но к самому порту не пройти, там товарные составы, горы угля и подъемные краны, смотрю на порт исподтишка и вдруг чувствую себя покинутой. Пробую сворачивать в улочки, но ничего не получается, от безысходности обращаюсь к навигатору, но и он меня бросает - на чистом белом листе ставит одинокий крестик "Вы здесь". В Находке порты, бухты, памятники, а я не знаю, куда идти.
   Возвращаюсь к автовокзалу, перехожу рельсы, обхожу составы, - море. По череде камней пробираюсь к самому дальнему и высокому, сажусь и смотрю на порт - издалека, но зато прямо, открыто, не прячась. Корабли, туман, холмы. 
   Люди купаются. Один спрашивает, что я фотографирую и удивляется моей смелости - одной и в Приморье. Его зовут Саша, он не интересен, но и не мешает. Рассказывает о Находке и том, что нужно в ней посмотреть. Но я уже не успею. И все же до автобуса еще три часа, спрашиваю, куда тут можно недалеко сходить. Говорит: "А давай мы покажем!" и знакомит с друзьями - Леной и Сашей. Уже полчаса как идет дождь взамен привычной мороси. Мы идем по тропинке в травах выше меня ростом, нам лень обходить состав, и мы пролазим под ним. Они ведут меня на набережную реки к статуям аистов, показывают на Лебединую сопку, где Скорбящая Мать (после Костя говорит, что она Ожидающая, но мы так и не возвращаемся к этому "спору").
   В этот день людей получается больше, чем Находки. Мы стоим или сидим под каким-то навесом, они втроем пьют пиво и курят, я же даю им прикурить от своей зажигалки-бабочки (ибо свои они утопили) и выслушиваю их истории. Первый Саша не говорит о себе, все больше спрашивает, но одно и то же, повторяет слова "Умат!" и "Огонь!". Они все работают в одном месте, Саша (второй) вот строит. Лене тридцать три и Сашам по тридцать пять, или около того, они знакомы вот уже десять лет. Саша худой, щетинистый, не очень высокий, говорит почти взахлеб и о разном, смотрит в глаза и все его истории принадлежат в этот момент мне. Это, кажется, обижает первого Сашу, ведь это он познакомил меня со своими друзьями. Когда Лена говорит, то смотрит все больше в сторону и почти отрешенно. Она во вторник развелась и у нее двое детей, младший - сын Герочка - ходит в садик. Они все пришли сюда рассказать свои истории, вероятно, друг другу, вероятно, не в первй раз, но только я могу понять ее теперь - но не пожалеть и ничего изменить. Только первый Саша ничего не говорит, он смотрит на женщину с подбитым глазом, за стакан пива показывающую "стриптиз" сидящим здесь же "чуркам". Он громко смеется, как и они. Саша стоит к женщине спиной, я смотрю прямо на Лену, в ее глазах непередаваемая мука: она просит, почти молит, но непонятно кого, прекратить все это, первый Саша истошно смеется. Я говорю Лене: "Они просто не были женщиной", и у нас завязывается спор, что человек, упав, должен встать и идти, а не падать еще ниже, но что и не нужно втаптывать упавшего в грязь, даже если ты не протягиваешь ему руку помощи. Саша говорит, что руки есть, голова есть и всегда можно выжить, помыться в море, а в крайнем случае украcть и сесть в тюрьму, где ты одет и накормлен. Ему стыдно, что он тоже мог бы смеяться над этой женщиной, и он ни за что не обернется. Первый Саша упрямо и обиженно твердит, что он все равно будет издеваться. На самом деле эти трое бесконечно привязаны друг к другу, а я должна бы быть далека от них со своей литературой, но я здесь с ними. К нам подходит один из смеявшихся - оправдаться. Саша готов послать или даже ударить его, но тот говорит, что прошел Афган, и вот Саша его уже обнимает - он служил три года в Чечне. Лена и другой Саша уверяют меня, что он умудрился вернуться оттуда нормальным, почти. Он один воспитывает сына и по-прежнему дарит все свои истории мне. Он груб и резок, твердит, что человек не должен падать, и вдруг говорит о природе - о Рицце, камнях, "будто вытаченных нерукотворно", памятнике Скорбящей Матери - и весь меняется - трогательно открытый, делящийся своим миром, своим ценным - как будто "счастья для всех даром" - так улыбается.
   В шесть часов мы провожаем меня на автовокзал, до которого доходим почему-то только мы вдвоем. У меня есть номера телефонов обоих Саш: "Приезжай еще и мы тебя везде свозим", я киваю, улыбаюсь и вряд ли собираюсь звонить. "Ну тебя ведь там встретят с автобуса? Да? Ну, хорошо, но ты позвони, что доехала", обнимает, уходит.
   Мне кажется, что мне должны были быть чужими все эти люди, но их истории теперь мои.
   Находка остается за автобусным окном грустной и как будто безысходной. Мне хочется сказать о каком-то надломе в этих людях, но я даже не знаю, есть ли он, я не могу их ни пожалеть, ни принять, а просто в какой-то момент оказаться среди них и быть им равной.

Вл-к

Aug. 25th, 2012 12:29 pm
lutchique: (лючик)
Мне не хочется говорить о том, как замыкаются круги, хотя они замыкаются, они сходятся и расходятся, и складывают новый - извечный - миф из старых, обрывочных, это парижский сигаретный дым, выдыхаемый аргентинскими ребятами, очертания в котором уже почти не различимы, - и кстати, да, больше всего я здесь цитирую Кортасара - это все то, что я когда-то знала, ожидая нежданного, и то, чего никогда не ждала, не знала, город does not meet my expectations, потому что никаких ожидайний нет в принципе, потому что реальность - и магия - (и черт же возьми, как давно я не пользовалась этим термином) - не должна вписываться ни в какую из литературных схем, и очень закономерно, вслушиваясь в ночные писательские разговоры, в те, от которых полусознательно когда-то отвыкла, я понимаю, что мои страдания от того, что нет у меня "Крокодильей улицы" на английском, беспочвенны и неоправданы, потому что ты просто берешь и читаешь Фоера - если это только хорошая книга, ты берешь и читаешь ее, даже если она и требует себе определенного концепированного читателя, -- если она хороша, тебе удастся ее прочитать, и также с реальностью - она просто здесь есть, а все твои - мои - рассуждения в тетрадь и выстраивания литературной схемы идут лесом. И в какой-то момент я перестаю записывать хоть что-то, потому что чувство охуенности происходящего перестает вмещаться в слова, во всяком случае в те, что я могу предложить. И это странное чувство переполняющей немоты, когда дочитав книгу, ты и не знаешь, что же сказать (и совершенно неслучаен разговор в последний день о безотносительном, безоценочном восприятии книг), и оглядываясь каждую секунду - я вижу полноту и законченность открытого финала происходящего, как бывает от хороших книг. Каждая деталь, каждое событие случается в четко заданный момент, в единственно возможный, своды этого храма сделаны так, что стыка тебе никогда не заметить, как бывает только в хорошем романе; когда ты оглядываешься вокруг - ты видишь законченную историю, и дело не в том, как ты воспринимаешь происходящее, а в том, как оно является тебе; и эти удивительные люди - которые мне почему-то раньше казались существующими лишь в книгах и фильмах, в дивных - но не постижимых эмпирически - историях, а они здесь есть, самые настоящие, и дело не только в географии. А самое прекрасное, что эти люди ни во что не играют (и в этом вообще одно из самых замечательных отличий Вл-ка от хотя бы нижегородской богемы и "интеллигенции"), и здесь нельзя себя почувствовать излишним "со своей литературой"  или без нее, здесь люди настолько - мм - человечны, что это-то и важнее всего остального, и каждый с уважением относится ко всему сопуствующему, и это (для человека и для художественного произведения) оказывается главным критерием - "А вот это Сеня бы не оценил". И дело, конечно, не в том, что этот город (и эти люди) меня ждал или любил, потому что не любил и не ждал, но "на самом деле мне сейчас похер, кому это все рассказывать, поэтому я рассказываю это тебе". И в последний день я чувствую, что умру, если не куплю себе сейчас же Кортасара - это сборник "Вне времени" - и каждый рассказ попадает в точку. 
Весь последний (почти) год все говорит мне лишь о том, что не нужно пытаться спланировать жизнь, оно само все случится так, как случится, и я не знаю, вернусь ли когда-нибудь туда, и стоит ли это того, но я помню все эти улочки и дворики, и мне хочется зайти туда еще раз - как в редко случающиеся, но очень милые, старые гости. 
lutchique: (женщина)
Примечание 1: состояние неприсутствия.
Социальные условности - или вообще любые условности взаимоотношений с людьми - есть ситуации неискренние, ненастоящие, фальшивые; это выдуманный конструкт, в котором каждый элемент занимает отведенную ему позицию и поступает так, как должен, чтобы остаться внутри него, чтобы случилась реакция, заранее известная реакция с заранее известным результатом; сама личность в этой реакции не участвует, и, когда она смотрит на происходящее со стороны, ее тошнит. Впрочем, есть счастливчики - которые находятся внутри и не видят ничего.
Так вот я умею не присутствовать и делать так, чтобы всем было хорошо; то есть мастерски вру и отлично сочувствую, создаю видимость покоя и комфорта; перестать быть частью практически невозможно, ибо сказать правду - значит не быть услышанным. 
И я устала.
Все главы дописаны. Все слова досказаны. Все точки поставлены. Я их теперь ставлю.
Давайте, друзья мои, о вас есть кому еще позаботиться.  

Примечание 2.
У человека есть право на саможалость, на признание вслух своей неудачи, своей печали, своего горя, это его способ утвердить себя в мире, принять свое наравне с чужим - то есть начать существовать, поскольку всё есть только через принятие оного, и только так возможна какая-то полнота. Полнота болезненная и зачастую надрывная, требующая огромных усилий, но только такая полнота и может быть комфортной, лишенной чувства муки, неудовлетворенности, тошноты, стыда и страха. Тогда любая ноша становится посильной, потому что по-другому не может быть, потому что на другое у тебя нет права. Каждый шаг есть болезненное пробуждение, вплоть до того момента, когда ты  наконец пробудишься в смерти. Эти выборы, шаги и решения равнозначны. И единственное, что нельзя простить человеку, - это слабость: нежелание просыпаться, когда смерть становится желанным непробуждением.  

Примечание 3.
Ненавижу реплики без ответа. Ибо они бессмысленны.

lutchique: (лючик)
Покровка мне никогда не нравилась, но теперь, когда лето и солнышко, можно приземлиться на любой бордюрчик и послушать хорошую музыку,  поглазеть на людей. На Драме чудесно играют перуанцы, как их называет тут же обнаружившийся писатель. Еще говорит, что популярный - его показывали по телевизору, - и когда-то у него было все: семья, работа и "бэха", а потом все рухнуло и теперь ему охуенно, это жизнь, ему негде ночевать, он ездит стопом и напишет об этом книгу. Я прошу его рассказать какую-нибудь историю, но он через слово "становится сентиментальным" и надевает солнечные очки, он не расскажет мне ничего, потому что напишет книгу, и его показывали по телевизору, а еще жизнь - хорошая штука, и его каждый рад угостить сигареткой. Допивая свое пиво, он становится все скучнее, все больше плутает в своих трех словах. Потом приходит его друг-фотограф и говорит, что они хотят снять фильм и им нужен сценарист, ты вот, спрашивает, не сценарист случайно? А фильм о чем, говорю - Артхаус. - Ну заебись. - Мы хотим психоанализ в массы и называется он "Убиться красиво". - Я сыграю там роль, говорит писатель. - Отшучиваюсь Яломом. - Ну что с тобой говорить, когда ты не сценарист! А потом добавляет: тебе же скучно жить, ты чем занимаешься. - Читаю, говорю. - Что, этим занимаешься?! И очень злиться. Тут писатель, правда, за меня вступается, потому что он же тоже с филфака. И еще благодаря телевизору его тут каждая собака знает. Но я же не собака.
Они уходят, а женщины-полицейские прогоняют музыкантов. - Вот там ведь играют на гитаре. - Но так то русские, а вы иностранцы. Какая-то бабушка долго с ними спорит, мол, вот была хорошая музыка, всем нравилась, а вы вот пришли и все испортили. И я очень долго слушаю, как и какой протокол будут оформлять, какой штраф нужно будет заплатить музыкантам, и как бы так все это провернуть. 
Потом ищу другие бордюры, склоны, откосы, скамейки, теряю браслет свой с мишками, встречаю знакомых, которые на счастье меня не замечают. Этот город становится слишком тесным. Здесь слишком много поэтов, писателей, музыкантов, фотографов и знакомых лиц.
Улицы выгоняют меня из себя, и я еду домой по пробкам. 
lutchique: (лючик)
Все умные детки сейчас на работе или учебе, и только я в молчаливой безысходности простуженного горла сижу дома и пытаюсь подготовить зачетные монологи по английскому, но они снова про войну и терроризм, и я не могу уже это больше обсуждать, меня тошнит от кровожадности и бессмысленности этих тем: убили, взорвали, напугали, хорошо это или плохо. А англичанка у нас, знаете ли, веселая: у терроризма есть одинаковое количество плюсов (!) и минусов, а в глазах у нее нескрываемая жажда крови... Вчера вот взахлеб рассказывала, как ела барашка, которого держали дома и сами (!) кормили молоком, но ведь он "тупое и безмозглое животное". Предложила ее под тем же предлогом кому-нибудь скормить. >.<
Иногда мне кажется, что нелишним было бы подарить всем таким людям по томику Фоера - и если после ничего не шелохнется, значит точно дерьмо-человек. 
Главный вывод моего диплома - необходимость веры в Бога, вернее памяти о прошлом с Ним. Самое страшное случается с героями и миром, когда они забывают, что что-то вообще было до того, как мир обнаружил себя больным, сломанным, никчемным, мучительно молчаливым, наполнив бытие человека непониманием и страхом. Случается страшное в (не)обратимости времени, когда вместо возвращения к новому старому через воспоминание и приятие, совершается возвращение к моменту до того, как что бы то ни было возникло. Жуткий мир, лишенный памяти и веры. 
Не то чтобы я призывала кого-то во что-то уверовать, у нас тут вроде как язычество и политеизм современного толерантного мира. Но мне почему-то кажется, что если б каждый прочитал хотя бы несколько диалогов Платона, мир был бы чуточку лучше. 
lutchique: (Default)
Привет. Я имярек. У меня нет никакой позиции. 
lutchique: (дерзость)
На днях:
- У тебя ноги не мерзнут?
- Не знаю, я об этом не думаю. Если меня тошнит и я ничего не могу с этим сделать, то я об этом тоже не думаю. Зачем?
 
И еще:
- Я люблю людей. Это интересно.

И действительно, нет смысла "уставать", "болеть головой/животом/ногами/руками/зубами", "расстраиваться", если ты ничего не можешь изменить, если твое состояние от констатации его не изменится, то зачем вообще о нем говорить и даже знать?
Если ты расстраиваешься о том, что мира во всем мире никогда не будет, никто не мешает тебе думать о том, как это все исправить, но само твое расстройство должно быть вне поля твоего зрения, твоего сознания себя. Мировая скорбь не стоит ни черта, покуда сосредоточена лишь на себе, лишь на том, что она есть, что имя ей мировая скорбь. 
И если что-то от меня не зависит, если для итогового числа нужно еще одно слагаемое, если на мое действие должна ответить своим вселенная (а она, сука, молчит), то нужно просто идти дальше, оставив уравнение нерешенным. 
То есть к жизни нужно относиться потребительски: из мировой скорби извлекать повод для размышлений, из встречи с идиотами - смех, опыт ("Если в данный конкретный момент вам не нужны идиоты, это не значит, что они не понадобятся вам в будущем"), из общения с интересными людьми - новую информацию, и т.д. и т.п. То есть из жизни, вернее из повисших на ней атрибутивов, из даваемых ей характеристик, нужно извлекать саму жизнь. Всё дает мне что-то, и я могу либо воспользоваться этим чем-то, либо дать всему название. Второе - скучно. 
Нужно не прекращать двигаться, и все, что бы ни переживалось, переживать качественно, перерабатывать и возводить на новый уровень. Рефлексия не о себе, а о мире. Безусловно, это мир касается меня, и он есть только когда о нем рефлексируют, но я же не есть, когда рефлексирую о себе, когда обо мне рефлексирую я

Иными словами, мне стало скучно и стыдно за однообразие пессимистичного пережевывания того, что у меня болит голова, от недомифилогизованных представлений о связи психологического и физиологического в данном конкретном контексте выстроенного мной текста о названии (имени) для рефлексии о себе. 
lutchique: (маска)
Все правильно: радоваться можно, лишь будучи наивным и пассивным по отношению к бытию, будучи активным, ты неизбежно серьезен, а женственную пассивность - наивность - улыбку - радость - оставляешь бытию. 

Когда я воспринимаю каждую личную историю каждого отдельного предмета окружающего пространства, не углубляясь в анализ и не создавая внутреннего монолога о мире, я максимально приближаюсь к этой пассивности и я радуюсь.
Во всех остальных случаях я пытаюсь активно любить бытие, серьезна - и значит трагична. 
lutchique: (туман)
Все эти "Я такой-то и такой-то" (имеется в виду, плохой и отрицательный) - способ сбросить с себя всякую ответственность. Нет уж, дорогие мои, тащите.
lutchique: (Default)
 во мне нет моря, во мне нет солнца, нет соли. нет соли - нет боли. все хорошо. все окей.

У меня было скучное и обычное лето. Не потому, что оно было таким. Потому что приключение становится таковым, лишь когда облекаешь его в слова. И о существовании магии можно узнать только из слов. Даже если это свои собственные слова. 
У меня нет никого, кто бы мог быть. Не потому, что никого нет. Но потому что я хочу, чтобы все забывалось и все забывали друг друга. 
У меня нет ничего, потому что я намеренно лишаю все смысла.
lutchique: (Default)
Я хочу все типы любви.
И мне катастрофически не хватает собеседника.

И. Бродский - В деревне бог живет не по углам.. 


P.S. И утро прекрасно, и кофе как можно крепче, но чувство множественности себя и оттого потерянности. Привет, мы. О господи боже мой

Profile

lutchique: (Default)
лючик

June 2017

S M T W T F S
    123
456 78910
11121314151617
18192021222324
252627282930 

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 22nd, 2017 02:41 am
Powered by Dreamwidth Studios