lutchique: (прятаться)

Рассказ о себе от первого лица - это рассказ, лишенный всякой точки опоры (еще Бахтин указал на необходимость позиции вненаходимости автора по отношению к герою для того, чтобы было возможно эстетическое его завершение). Кроме того, рассказать самому о себе как есть предельно честно и правдиво довольно-таки трудно (память играет с нами шутки, привет, Барнс). Но дело и не только в другом-для-меня, чей взгляд дополнял бы мое бытие, сообщал бы другим - и что важнее всего - мне самому о том, что мне не видно, но мне присуще: как выгляжу я со спины, каков я на вкус, как я умер; но дело и в том, насколько увереннее мы существуем, описанные от третьего лица. Погрязнув в своих субъективных проекциях и интерпретациях, когда внутренние переживания вдруг просачиваются наружу и словно щупальцами опутывают внешний мир, мы перестаем различать границы между мирами и даже просто отличать свои настоящие поступки от вымышленных, чего уж говорить о других. Но даже если мы и догадываемся, где проходит граница, это нужно еще признать. И, может, поэтому такой удачной начинает казаться форма рассказа о себе в третьем лица: "N. молодец и перевел старушку через дорогу", "N. сегодня дурак и завалил экзамен", "конечно, вы будете смеяться над N., да и впрямь, где еще сыщешь такого простофилю", - это отчаянная проекция себя и своего суждения на и во внешний мир и почти искреннее ожидание ответа: похвала утешает нас, укор бодрит. Впрочем, ирония, которую - когда нам не хватило смелости на самоиронию - мы разыгрываем от лица внешнего мира по отношению к себе, довольно условна: во-первых, от нее всегда можно отказаться, а во-вторых, перед ней не нужно отчитываться - мы в шутку приняли чужую точку зрения и примерили на свой поступок, но кто сказал вам, что окружающие (даже и вымышленные) не дураки. Но в любом случае - обличенные в форму "объективного" третьеличного повествования - мы как будто получаем подтверждение себя в действительности, мы завоевываем одобрение внешнего мира, вынуждая его принять нас как данность с нашими ощущениями и поступками, и это уже не просто я со своей вереницей внутреннего черт-знает-чего, но история, заслуживающая внимания и доверия.

lutchique: (слониque)
Последние несколько дней преследует идея разобрать фильм "Stranger than fiction" с какой-нибудь группой каких-нибудь начинающих филологов - этакое вводное занятие игры в литературоведов и припоминание всех прочитанных книг. Но вот беда, у меня нет группы начинающих филологов. 
lutchique: (прятаться)
Когда ты сотни раз прочитал "Гамлета" в одном переводе и в другом, четвертом и третьем, по кругу, и множество раз в оригинале, заучив почти наизусть, прочитав сотни различных интерпретаций, перечитав Пинского не единожды, описав внутренний конфликт героя и способы его выражения в одной, другой и так далее статье, ты более не помнишь, когда последний раз, закончив читать, испытывал удивление, потрясение, завороженность, - нет, уже давно для тебя это не более, чем слова. Слова, слова. И саму эту реплику ты всегда произносил торопливо, через запятую, с как бы скучающей интонацией. А знаете, как ее произносит Гамлет "Глобуса"? Играючи, каждое "Words" с разной интонацией, как бы смеясь надо всем, - он же и в самом деле смеется. И ты, конечно, знаешь про площадное искусство, область серьезно-смехового и что пьеса во многом шутовская - ты не смеешься: нахмурившись и насупившись, ты забываешь смеяться над Полонием, трюками Гамлета, могильщиками, -- а тут пожалуйста! хохочи! принц и тебя обдурил. Причислив Розенкранца и Гильденстерна к лику предателей, ты, конечно, и думать не думаешь, что доли секунд Гамлет рад видеть своих старых товарищей, а зная, что на дворе XVI век и чудесное было в ходу, не думаешь, что нормальные люди пугаются при виде призраков. Видя в Офелии слишком послушную девочку, ты забываешь, что она тоже из плоти и крови и выглядит, как любая другая влюбленная дурочка. И, конечно, ограниченное число актеров и декораций, - включи воображение и представляй! Впрочем, тебе помогают очень - актеры прекрасны.
Что любопытно - этот Гамлет суетный, деятельный, знающий, но не малодушный, именно такой, какой он в пьесе и есть. Меланхолия над ним не висит мрачной тучей, он не малахольный бледный юноша со взором горящим, он все прекрасно знает. Как ни крути в России Гамлет никогда не таков. В том же театре на Таганке он более чем серьезен, и, вроде как, они насыпали землю как образ могилы, у края которой Гамлет произносит свой монолог. Да к черту могилу, ему было еще чем заняться.
lutchique: (прятаться)
Со временем восприятие книг и восприятие мира вообщепролитературу )

В комментах приветствуются разговоры о том, какая художественная форма вам кажется наиболее продуктивной и почему, какую вы предпочтете читать, в какой писать, как вы понимаете, что хотите прочитать эту, а не другую книгу, как часто вы перечитываете книги и с какой целью, что больше вам нравится - литература научная или художественная, удается ли вам видеть мир в разных системах координат или у вас никогда не было такой проблемы??
lutchique: (маска)
пересеченная распиздяйством внутренняя чеховнина (с) [livejournal.com profile] vesnopliaska


"пересеченная распиздяйством местность" (БГ)
"внутренняя монголия" (Пелевин)

"чеховнина" - случайно неправильно прочитанное название книги ("Чеховиана")
lutchique: (шутовство)
Карнавальное веселье весело именно потому, что празднующие не знают о его амбивалентности, они отдаются веселью до конца, как потом предаются своему горю, они живут только сейчас, как умирать им единожды, они не знают, что смех их серьезен и что смерть с жизнью танцуют одно, - у них веселье.
Миф прекрасен и действен только до тех пор, пока существует на уровне первичной знаковой системы, пока он - безотчетно - мир, фабула, сюжет, действие, мысль, эмоция, восход солнца, грустные вести, выколотые глаза, рождение, смерть. Вспомненный сознанием, а не телом, миф на уровне вторичных и третичных знаковых систем, бесконечно далек от того, что мы есть: мы припоминаем, мы говорим: "Так всегда было", мы оборачиваемся, но точно не знаем куда, ищем глазами, точно не зная что, кругом туман и потемки; вторично, как переработанные отходы, использованное слово "миф" служит нам точкой опоры, длинной тросточкой, которой мы наугад ищем кочки, - но ничего не находим; и лишь когда забываемся вдруг и начинаем жить вплоть до самой смерти, с нами случается тот самый позабытый, изначальный и неизбежный миф, но мы не знаем об этом.
Постмодернизм никому не нужен: игра мертвецов в мертвые кости грозит то "непристойной математикой вины", то экзистенциальной заброшенностью и чувством фатального одиночества. Это игра без начала и без конца, как будто у нас есть множество жизней, как будто нас уже нет, будто мы буквы, чья финальная комбинация неважна.
Быть мифом здесь и сейчас, одновременно сознавая его, проживать мир во всей полноте его, зная об этом, будто не потеряв сознание от болевого шока, будто в замедленной съемке видеть, как рвется кожа и дальше и как тебе зашивают ее; не теряя сознания, зависать на краю между жизнью и смертью в этой единственной точке единения с миром, наблюдать, как служители мироздания разделяют тебя на части и после соединяют наново, - это прекрасно, но так не бывает. Так было, но больше не надо. Мы сшиты надвое и с миром воедино, нас не распороть, не разъять, нам не перестать быть, нам о себе вспомнить в каждой точке значимой пустоты. Нас нет. Как нет мифа за пределами первичной знаковой системы.
[Не существует позиции вненаходимости для нас самих.]

Я улыбаюсь и мне не больно. Я знаю, что мы умрем лет через шестьдесят, так и не узнав всего, чего бы хотелось. Нам будет весело и страшно, больно и грустно, что-то сложится хорошо, а что-то уже никогда не будет. Но теперь мы отдаемся своему веселью до конца, не зная о его амбивалентности.
lutchique: (человек-лимон)
То ли оттого, что две самые запомнившиеся русским войны носили освободительный характер (война 12-го года и вторая мировая), то ли еще по какой неясной - но совершенно дурной - причине, пафос русской прозы о войне как-то вдруг оказывается совершенно болезнен и пошл: никакой ужас войны не отменяет и не перекрывает величия подвигов национальных героев, мы говорим не о том, что война - это плохо (и кто еще сказал, что мы-то ни в одной из них не были виноваты), но - смотрите, какие  нравственные люди у нас есть, не смотря на то, что тут война, давайте и мы будем такими же! - и все враз вдруг передергивается, будто мы ищем трагического конфликта, средневекового готического шпиля, устремляющегося прямо к богу, но поскольку говорить о высокой нравственности в рамках семейной неурядицы как-то не comme il faut, то и "гамлетовский конфликт" становится сразу национальным, но только вне нашей личной ответственности; в то время, как еще средние века твердили о том, что один обиженный человек способен погубить ни одно государство, и Кримхильда была тому примером, и в принципе везде указывали на неблагополучное семейное родство - родство со всем - напрочь прогнившим - миром, мы огляделись и решили, что с этим-то миром мы не в родстве, и если кто духовно плох - так он скорее родственник Наполеона, чем наш, а нас просто так из воздуха поместили в эпицентр этого ужасного конфликта (да при том, подлинно эпического - национального - ни на букву не отступающего от Гегеля) - и дали возможность проявить себя. И здесь, пожалуй, показателен нелюбимый мной Гоголь и "Тарас Бульба", начиная с того, что казаки - идиоты, которым не сиделось спокойно на месте, и примата войны над любовью, где нет ничего вернее этого "Я тебя породил, я тебя и убью", и заканчивая - пронзительным - "- Батько, ты меня слышишь? - Слышу, сынко!" 
В этом плане европейская литература с неискоренимым чувством вины за первую и вторую мировые войны намного честнее, тогда как любой, даже самый великий и нравственный (без иронии) подвиг - это всего лишь арантил, местный наркоз. 
lutchique: (лючик)
"Love is the passionate search for a truth other than your own; and once you feel it, honestly and completely, love is forever. Every act of love, every moment of the heart reaching out, is a part of the universal good: it's a part of God, or what we call God, and it can never die".

"I'd always thought that fate was something unchangeable: fixed for every one of us at birth, and as constant as the circuit of the stars. But I suddenly realised that life is stranger and more beautiful than that. The truth is that, no matter what kind of game you find yourself in, no matter how good or bad the luck, you can change your life completely with a single thought or a single act of love".


Важно не просто прочитать любую из священных книг и понять, и даже принять, их правду, но уметь правильно пересказать ее, всей жизнью своей пересказать, покуда жизнь многограннее и сложнее каждой прописной истины, но и нет ничего проще ее.
И есть в этой книге, столь недоступное (почти) всей европейской, американской и уж тем более русской литературе, ощущение, что наша вина и наша ответственность выносимы, it is not unbearable, и судьбу, даже ту, в которой мы сами кругом виноваты, можно изменить. И как из вины рождается любовь*, так рождается она из страданий, и также они из нее, и лишь приятие обоих делает нас неотъемлемой частью мира. И нет ничего проще и честнее сухих и неотводимых глаз, в которых "плачет океан".



Движение к любви сквозь хаос и разрушение; мир рассыпается и строится по этим законам, снова и снова, падая и возвышаясь.

__
*"От безмерной обиды рождает злоба, от безмерной вины рождается любовь", - Н. Бердяев
lutchique: (дерзость)
Фицджеральд, вслед за Гертрудой Стайн, указывал на пустоту термина "супермен", который между тем вполне закономерно возник на почве американской мечты, заменив собой пространное "мужчина, который может всего добиться, которому все по плечу, который непременно будет счастлив, у которого всё-всё-всё получится", ну и потом, выходя уже за пределы "века джаза", сказывалась потребность в новом мифе и эпическом герое, который совершит не один подвиг и спасет мир не от одного катаклизма, который был бы честным, справедливым, красивым, достойным, который признавал бы свои ошибки и мог их исправить, который был бы лучшим. А мы с такой радостью покупаемся на образ американского супермена в трусах поверх штанов хотя бы потому, что он наш современник, что он существует здесь и сейчас и здесь и сейчас не позволяет случиться третьей мировой войне, ведь Роланд, Беовульф, Арджуна и Илья Муромец давным-давно умерли, на них больше не приходится рассчитывать, а человечество не любит оставаться без присмотра; и если до Бога чертовски далеко и его никто никогда не видел, то супергероем может оказаться любой ботаник-сосед, любой ничем не примечательный очкарик. И это особое удовольствие - смотреть экранизации комиксов и на секундочку притворяться, что ты сопричастен этим красивым, интереснейшим людям, хотя ты знаешь, что тебе никогдашеньки не стать таким увлеченным и гениальным ученым, как Тони Старк, таким добрым и всем помогающим, как Чарльз Ксавье, или таким крутым парнем, как Логан, никогда-никогда, но пока идет фильм, ты вроде как где-то неподалеку от них и тебе вроде как тоже все по плечу. 

Profile

lutchique: (Default)
лючик

August 2017

S M T W T F S
  123 45
6789101112
13141516171819
202122 23242526
2728293031  

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 23rd, 2017 02:36 pm
Powered by Dreamwidth Studios