lutchique: (universe)
Чтение Хитченса наполняет сердце суровой любовью к миру, глубокой признательностью к Хитченсу.
["Главной темоя является <...> биение любящего сердца, мука напряженной нежности, терзающая его..." Именно ради этих страниц был написан весь мир.]
Проявление политической и религиозной агрессии есть самый простой способ восприятия и разрушения мира: массовая бездумная и полужестокая разноголосица осуждения - лишь оборотная сторона медали. Публика, пришедшая поглазеть на эсхатологический спектакль, лишь спасает театр от банкротства.
"Все они суть лишь нелепые миражи, иллюзии <...> пока [мы] недолго находимся под чарами бытия", но никто не снимает заклятия - и это причиняет плохо уяснимую боль.
Но заклятия можно распутывать путем хладнокровного анализа и отказа покупать билет на спектакль. И Хитченсу это, кажется, удавалось.
lutchique: (прятаться)

Рассказ о себе от первого лица - это рассказ, лишенный всякой точки опоры (еще Бахтин указал на необходимость позиции вненаходимости автора по отношению к герою для того, чтобы было возможно эстетическое его завершение). Кроме того, рассказать самому о себе как есть предельно честно и правдиво довольно-таки трудно (память играет с нами шутки, привет, Барнс). Но дело и не только в другом-для-меня, чей взгляд дополнял бы мое бытие, сообщал бы другим - и что важнее всего - мне самому о том, что мне не видно, но мне присуще: как выгляжу я со спины, каков я на вкус, как я умер; но дело и в том, насколько увереннее мы существуем, описанные от третьего лица. Погрязнув в своих субъективных проекциях и интерпретациях, когда внутренние переживания вдруг просачиваются наружу и словно щупальцами опутывают внешний мир, мы перестаем различать границы между мирами и даже просто отличать свои настоящие поступки от вымышленных, чего уж говорить о других. Но даже если мы и догадываемся, где проходит граница, это нужно еще признать. И, может, поэтому такой удачной начинает казаться форма рассказа о себе в третьем лица: "N. молодец и перевел старушку через дорогу", "N. сегодня дурак и завалил экзамен", "конечно, вы будете смеяться над N., да и впрямь, где еще сыщешь такого простофилю", - это отчаянная проекция себя и своего суждения на и во внешний мир и почти искреннее ожидание ответа: похвала утешает нас, укор бодрит. Впрочем, ирония, которую - когда нам не хватило смелости на самоиронию - мы разыгрываем от лица внешнего мира по отношению к себе, довольно условна: во-первых, от нее всегда можно отказаться, а во-вторых, перед ней не нужно отчитываться - мы в шутку приняли чужую точку зрения и примерили на свой поступок, но кто сказал вам, что окружающие (даже и вымышленные) не дураки. Но в любом случае - обличенные в форму "объективного" третьеличного повествования - мы как будто получаем подтверждение себя в действительности, мы завоевываем одобрение внешнего мира, вынуждая его принять нас как данность с нашими ощущениями и поступками, и это уже не просто я со своей вереницей внутреннего черт-знает-чего, но история, заслуживающая внимания и доверия.

lutchique: (человек-лимон)
Имею глупый, вздорный вопрос: любое художественное произведение эстетически осваивает и завершает действительность, почему функция этого овладения и завершения отводится именно жанру? Почему вне закрепленного за жанром исторически понятного формально-содержательного единства этого бы не получилось? Причем типологические родовые признаки как раз таки можно объяснить в этом контексте, но зачем нам жанр? И вся эта последующая игра с перевертышами и антижанрами. Не то, чтобы я против, просто я перестала это понимать.

[Этот вопрос вылился в беседу с Ильей [livejournal.com profile] incipittragedia, поставившей еще ряд вопросов.]
1. Если следовать Аристотелю ничто не может быть дано вне формы, однако почему мы понимает эту форму как жанровую, а не говорим, например, о просто словесной (или мраморной, или любой другой, в зависимости от вида искусства) форме? Или не упрощаем все до материальной репрезентации объекта в мире (за которой кроется какое-то содержание, как и за формой)?
2. Если даже ничто не может быть нам дано вне формы, то почему у этой формы - коль скоро речь идет о жанрах - есть некий содержательный диктат, который может проявляться в большей или меньшей степени (в зависимости от эпохи и традиции), но не проявляться совсем не может?
3. Художественное произведение ставит вопрос о полноте, но полнота может быть сугубо бытийственной (вот мы есть вполне), но может быть и осмыслена/оформлена эстетически. У Бибихина: "То, что мы «не имеем», задевает нас больше чем то что имеем. Величина, задевшая нас, нам не дается, — дана и не дается." - вне жанра/формы полнота нам не дается.
4. Почему это так удачно сложилось, что возникновение трех родов литературы из первобытного синкретизма в соответствии с их бытовыми функциями и способом постижения бытия оказалось таким удобным? Почему все дальнейшее существование литературы - это подтверждение и/или преодоление уже существующих жанров (с более-менее явными родовыми признаками) (что, по Женнету, тоже есть жанр)? Как, например, было бы возможно - хотя бы теоретически - представить произведение, если не абсолютно вне жанра, то хотя бы в абсолютно новом жанре, чей генезис нельзя было бы проследить?
lutchique: (туман)
579. К психологии метафизики. Этот мир иллюзорен: следовательно, существует истинный мир; этот мир условен: следовательно, существует безусловный мир; этот мир исполнен противоречий: следовательно, существует мир непротиворечивый; этот мир есть становление: следовательно, есть мир сущий, — ряд ложных выводов (слепое доверие к разуму: если существует A, то должно существовать и противоположное ему понятие B). Эти выводы внушены страданием: в сущности это — желание, чтобы такой мир существовал; равным образом здесь выражается и ненависть к миру, который причиняет страдания, почему и изобретается другой мир, более ценный: — озлобление метафизиков против действительного принимает здесь творческий характер.
Второй ряд вопросов: к чему страдание? Здесь делается вывод об отношении истинного мира к нашему кажущемуся, изменчивому, полному противоречий:
1) Страдание как следствие ошибки — но как возможна ошибка?
2) Страдание как следствие вины — но как возможна вина? (всё это факты из сферы природы или общества, обобщённые и проецированные в «вещь в себе»).
Но если условный мир причинно обусловлен безусловным, то свобода и право на ошибки и вину должны быть также им обусловлены: и опять вопрос почему? Следовательно, мир иллюзии, становления, противоречия, страдания является продуктом некоторой воли: зачем?
Ошибка в этих заключениях: образованы два противоположных понятия, — и так как одному из них соответствует некоторая реальность, то таковая же «должна» соответствовать и другому. «Иначе, откуда мы имели бы противоположное ему понятие». Разум, следовательно, является источником откровения о «сущем в себе».
Но происхождение этих противоположностей не должно быть непременно выводимо из сверхъестественного источника разума, достаточно противопоставить действительный генезис понятий — они имеют свои корни в сфере практики, в сфере полезностей, и именно отсюда черпают свою крепкую веру (если не желаешь рассуждать согласно велениям этого разума, то тебя ждёт гибель; но этим ещё не «доказано» то, что этот разум утверждает).
Преувеличенное внимание, уделяемое метафизиками страданию, — весьма наивно. «Вечное блаженство» — психологическая бессмыслица. Смелые и творческие люди не принимают никогда робость и страдание за конечные вопросы ценности — это сопутствующие состояния: надо стремиться и к тому и к другому, если хочешь чего-нибудь достичь. Нечто усталое и больное у метафизиков и религиозных людей сказывается в том, что они выдвигают на первый план проблемы радости и страдания.
Также и мораль только потому имеет для них такую важность, что она считается существенным условием прекращения страданий.*
Точно так же и преувеличенная забота об иллюзорности и заблуждении: источник страданий лежит в ложной вере, что счастье связано с истиной (смешение понятий: счастье — в «уверенности», в «вере»).
Ф. Ницше. Воля к власти
lutchique: (маска)
Мозг чешется. А почесать нельзя. Мучение.
lutchique: (женщина)
Примечание 1: состояние неприсутствия.
Социальные условности - или вообще любые условности взаимоотношений с людьми - есть ситуации неискренние, ненастоящие, фальшивые; это выдуманный конструкт, в котором каждый элемент занимает отведенную ему позицию и поступает так, как должен, чтобы остаться внутри него, чтобы случилась реакция, заранее известная реакция с заранее известным результатом; сама личность в этой реакции не участвует, и, когда она смотрит на происходящее со стороны, ее тошнит. Впрочем, есть счастливчики - которые находятся внутри и не видят ничего.
Так вот я умею не присутствовать и делать так, чтобы всем было хорошо; то есть мастерски вру и отлично сочувствую, создаю видимость покоя и комфорта; перестать быть частью практически невозможно, ибо сказать правду - значит не быть услышанным. 
И я устала.
Все главы дописаны. Все слова досказаны. Все точки поставлены. Я их теперь ставлю.
Давайте, друзья мои, о вас есть кому еще позаботиться.  

Примечание 2.
У человека есть право на саможалость, на признание вслух своей неудачи, своей печали, своего горя, это его способ утвердить себя в мире, принять свое наравне с чужим - то есть начать существовать, поскольку всё есть только через принятие оного, и только так возможна какая-то полнота. Полнота болезненная и зачастую надрывная, требующая огромных усилий, но только такая полнота и может быть комфортной, лишенной чувства муки, неудовлетворенности, тошноты, стыда и страха. Тогда любая ноша становится посильной, потому что по-другому не может быть, потому что на другое у тебя нет права. Каждый шаг есть болезненное пробуждение, вплоть до того момента, когда ты  наконец пробудишься в смерти. Эти выборы, шаги и решения равнозначны. И единственное, что нельзя простить человеку, - это слабость: нежелание просыпаться, когда смерть становится желанным непробуждением.  

Примечание 3.
Ненавижу реплики без ответа. Ибо они бессмысленны.

lutchique: (туман)
По ночам я хочу читать, а днем меня нет, каверзный ответ - есть, а вопроса - нет, выдуманные картины мира не перестали быть адекватными реальности, но больше не отвечают ей, я хотела столько всего по привычке или до отчаяния, потому что испокон века так или потому что оно, кажется, мне свойственно, что стало трудно хоть что-то хотеть, и так хотелось поступать правильно, что черное-белое стало серым, "это всегда к чему", но у меня языка будто нет говорить, пусть и без того понятное, важное; чем бы то ни было.

Profile

lutchique: (Default)
лючик

June 2017

S M T W T F S
    123
456 78910
11121314151617
18192021222324
252627282930 

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 22nd, 2017 02:41 am
Powered by Dreamwidth Studios